«Ей уже не помочь»: сказал главврач. Он не знал, ЧТО его сын найдет в вещах нищей сироты

«Завтра она должна быть на операционном столе. Если облажаешься, я вышвырну тебя из медицины без права вернуться». Голос родного отца отражался от кафельных стен ординаторской.

Главврач швырнул сыну карту парализованной детдомовской девчонки. Это был смертный приговор. Старик специально выбрал самую безнадежную пациентку, чтобы легально, чужими руками уничтожить собственного сына. Но он не учел одну страшную деталь, которая разрушит его собственную жизнь.

Увесистая картонная папка с размаху шлепнулась на стеклянный стол ординаторской, едва не опрокинув кружку с остывшим растворимым кофе. Алексей медленно поднял взгляд от недописанного отчета. Напротив, тяжело опираясь на столешницу, нависал главврач больницы Николай Петрович. Его грузная фигура загораживала тусклый свет больничного окна. В помещении находилось еще четверо врачей, но все они разом перестали шуршать бумагами и уставились в свои мониторы.

Он знал этот тяжелый, немигающий взгляд отца — взгляд, требующий публичной порки.

— Бери, бери, не стесняйся! — светило хирургии. Голос Николая Петровича резонировал от кафельных стен, заставляя мелкой дрожью вибрировать стекло в шкафчике с медикаментами. — Поступила пациентка из психоневрологического интерната, паралич нижних конечностей, ухудшение динамики. Твой уровень, Алексей, покажешь класс!

Алексей молча потянул папку к себе, проведя подушечками пальцев по шершавому картону. На обложке выцветшими чернилами значилось: «Дарья, 22 года». Она парализована больше десяти лет. Алексей пробежал глазами по первым строкам выписки, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками отдает в виски.

— Здесь нет хирургической патологии, это запущенная неврология.

— А ты у нас теперь диагнозы по обложке ставишь? — рявкнул отец, резко выдергивая стул. — Или испугался, что не справишься с детдомовской калекой? Ты берешь эту девчонку на операцию или кладешь заявление об увольнении мне на стол прямо сейчас?