«Ей уже не помочь»: сказал главврач. Он не знал, ЧТО его сын найдет в вещах нищей сироты

Едва слышный шепот Даши сухим шелестом разрезал спертый воздух палаты. Алексей замер у кровати. Девушка резким движением натянула жесткое колючее одеяло до самого подбородка, прячась от врача. В ее запавших глазах было глухое, тупое ожидание очередной боли.

— Я пришел осмотреть вас перед завтрашней операцией, — ровно произнес Алексей, опускаясь на шаткий стул. Пластиковое сиденье жалобно скрипнуло. — Меня зовут Алексей Николаевич.

Девушка отвернулась к стене с облупившейся зеленой краской. Зачем ей верить очередному человеку в белом халате? Он аккуратно откинул край серого одеяла. В нос ударил тяжелый запах давно немытого тела. В интернате гигиеной явно пренебрегали.

Алексей достал неврологический молоточек. Он провел тупым концом резинки по сухой подошве Даши. Стопа едва заметно, но дернулась. Врач нахмурился, быстро и жестко ощупывая икры. Мышцы сильно атрофировались, кожа напоминала тонкий пергамент, но рефлекторная дуга не была мертва. Его пальцы наткнулись на грубый бугристый шрам вдоль нижнего отдела позвоночника. Рубцы напоминали кривые, наспех наложенные стежки в полевом госпитале.

Мышцы живота Алексея инстинктивно напряглись, а дыхание перехватило. Едкий запах жженой резины и пороха внезапно перебил больничную хлорку в его памяти. Перед глазами на долю секунды возник потемневший медицинский брезент. Снаряды рвались совсем рядом. От каждого глухого удара с потолка операционной палатки сыпалась мелкая, скрипящая на зубах земля. На столе лежал Максим. Старший брат. Успешный хирург, потянувший Алексея за собой в это пекло. Пальцы Алексея тогда скользили по мокрой рукоятке скальпеля. Он пытался зажать поврежденную артерию. Вдруг слабая рука брата перехватила его запястье.

— Оставь, Лешка. Дай уйти, — прохрипел тогда Максим, с трудом дыша.

Алексей резко мотнул головой, отгоняя фантомный гул артиллерии, и с силой втер подушечки пальцев в виски. Почему он до сих пор не может смыть с себя эту вину?

— Вам плохо? — Даша слабо повернула голову, заметив его неестественное движение.

— Нет, рабочий момент, — сухо ответил Алексей, доставая из нагрудного кармана шариковую ручку.

Он прижал планшет к колену, собираясь сделать пометку. Диагноз главврача был полным бредом. Никакого восходящего паралича не существовало. Это была обычная застарелая травма, жесткое ущемление нервов из-за некомпетентности тех, кто собирал позвоночник девочке после аварии. Десять лет она медленно угасала в интернате просто потому, что никто не захотел вникнуть в бумаги. Точно так же, как Николай Петрович не хотел видеть правду о старшем сыне.

Николай Петрович тогда стоял на пороге пустой квартиры, обдавая Алексея ледяным сквозняком с лестничной клетки. Старик не кричал, он лишь тихо, ровным тоном произнес обвинение, которое навсегда пригвоздило младшего сына к этой районной больнице. Алексей остался работать под началом деспотичного отца только из-за последней клятвы, данной брату: не бросать старика одного. Изо дня в день Алексей терпел методичные унижения, забирал самые тяжелые ночные смены, молча глотал оскорбления на планерках…