Хирург пустила замерзшего бродягу переночевать. Сюрприз, который ждал ее на утренней планерке
«К нам в администрацию сегодня рано утром поступил срочный анонимный сигнал об очень серьёзном должностном преступлении. Речь идет о систематическом хищении рецептурных препаратов строгого учёта. Познакомьтесь, это инспекторы из специального отдела регионального Минздрава».
«У них на руках официальное предписание на полный досмотр личных вещей подозрительного персонала». Анна почувствовала, как твёрдый пол буквально уходит из-под её ног. Обвинение в хищении сильнодействующих препаратов — это тяжелейшая статья.
Это конец медицинской карьеры, позор на весь город и прямой путь к серьезному наказанию. «Я не имею абсолютно никакого отношения к учётным медикаментам», — твёрдо глядя прямо в лицо Зимину, сказала она. «Вы прекрасно знаете правила, ключи от сейфа находятся только у старшей дежурной медсестры, я к ним даже не прикасаюсь».
«Вот мы сейчас это вместе и проверим, уважаемая Анна Сергеевна», — неожиданно вмешалась Виолетта. Она плавно, покачивая бёдрами, выступила вперёд. На её ярко накрашенных губах играла фальшивая, приторно сочувствующая улыбка.
«Позвольте, Аркадий Игнатьевич, я сама всё осмотрю. Анна Сергеевна – наш заслуженный, опытный сотрудник, ветеран отделения, так сказать. Не нужно оказывать на неё лишнего давления со стороны комиссии».
Виолетта по-хозяйски подошла к распахнутому настежь металлическому шкафчику Анны. Недолго думая, она сунула свою тонкую руку, украшенную свежим салонным маникюром, в самую глубину, прямо под стопку запасной хирургической формы Савельевой. Пауза длилась всего одну долгую, мучительную секунду.
Но для Анны она растянулась в целую вечность. Рука Виолетты триумфально появилась на свет. В её длинных, наманикюренных пальцах была крепко зажата белая картонная коробка с характерной красной диагональной полосой.
Это была специфическая, знакомая каждому врачу, строгая маркировка запрещенных к свободному обороту средств. Внутри лежали препараты, которые в клинике выдавались буквально поштучно, под три личные подписи и строгий отчёт в специальном журнале. «Какой невообразимый ужас», — громко, театрально выдохнула Виолетта, поворачиваясь к хмурым инспекторам и демонстрируя им находку.
«Целых пять неучтённых ампул. Анна Сергеевна, как же так можно, мы вам так доверяли! Вы торговали ими на стороне или использовали сами перед операциями?»
Анна окончательно потеряла дар речи. Она смотрела на эту белую, чужую коробку в ухоженных руках молодой, наглой, беспринципной женщины и физически не могла сделать вдох. Воздух в ординаторской стал плотным и тяжёлым, как мокрая вата.
Вся её жизнь, все эти долгие семнадцать лет бессонных ночей у операционного стола, сотни спасённых человеческих жизней — всё это сейчас безжалостно перечёркивалось. Цинично разрушалось одной маленькой картонной коробкой, подброшенной грязными руками ради сохранения чужих миллионов. Она не стала кричать, не стала биться в истерике или жалко оправдываться перед инспекторами.
Обладая блестящим аналитическим умом, она в ту же секунду поняла, что ловушка Зимина захлопнулась идеально. У неё не было свидетелей, не было алиби. В её шкафчике нашли запрещенные средства.
«Составляйте официальный протокол изъятия вещдоков», — сухо, профессионально скомандовал старший инспектор, доставая из кожаного портфеля стопку бланков. «Гражданка Савельева, пройдёмте в общий коридор. До прибытия оперативно-следственной группы полиции вам строго запрещено покидать территорию лечебного учреждения и пользоваться средствами связи».
Анну вывели из ординаторской как опасную преступницу. Широкий, длинный больничный коридор уже гудел как потревоженный пчелиный улей. Страшная новость разлетелась по этажам с пугающей скоростью.
У бледно-зелёных стен плотной толпой столпились перепуганные медсёстры, врачи из соседних отделений, санитарки и десятки пациентов. Многие из этих людей были теми, кого Анна когда-то оперировала лично, чьих родственников она утешала в коридорах. Люди тревожно перешёптывались, закрывая рты ладонями, бросая на свою спасительницу настороженные, испуганные, непонимающие взгляды.
Но ни один человек не решился выйти вперёд и подойти к ней. Глубокий, вбитый на подкорку страх перед всесильной системой Зимина полностью парализовал волю всех этих людей. Инспекторы по-деловому расположились прямо за стойкой сестринского поста, раскладывая бумаги и заполняя бланки.
Зимин, тяжело дыша, подошёл к Анне. Он встал так, чтобы своей массивной фигурой полностью закрыть её спиной от любопытной толпы и наклонился к самому её уху. «Ну что, докопалась до правды, спасительница?» — его тихий шёпот был похож на неприятное шуршание сухих, мёртвых листьев.
«Я же предупреждал тебя, Аня. По-хорошему просил не лезть в чужие дела». Анна смотрела на его багровое, мясистое лицо и на мелкие, противные капельки пота, выступившие над его верхней губой.
«Подпиши чистосердечное признание в служебной халатности и мелких хищениях», — продолжил Зимин, не меняя доверительного, вкрадчивого тона. «Прямо сейчас, на этом столе напиши заявление на увольнение по собственному желанию. Я задействую все свои старые связи в министерстве и полиции.
Дело по-тихому замнут, до суда не дойдёт, получишь пару лет условного срока. Просто тихо и мирно уйдёшь из профессии. Иначе я пущу это дело в полный безжалостный оборот.
Ты окажешься в настоящей тюрьме, Савельева. Статья очень тяжёлая, там сроки дают огромные». Он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь её бледностью и глубоким молчанием.
«А твой благородный столичный рыцарь тебе уже не поможет», — злорадно усмехнулся председатель. «Громов ещё час назад уехал на очень важную, срочную встречу в мэрию. Пока он вернётся и разберётся, ты уже будешь сидеть в холодной камере предварительного заключения.
Выбирай, Савельева, время пошло». Анна медленно перевела потухший взгляд с его торжествующего лица на гудящую толпу в коридоре. Там, прижимаясь к стенам, стояли живые люди, чьи сердца она заставляла биться заново своими собственными руками.
И там же, чуть в стороне, стояла Виолетта, победно скрестившая руки на груди, наслаждающаяся моментом своего абсолютного триумфа. Вместо паники чувство глубокого, совершенно невыносимого физического отвращения поднялось в груди Анны. Отвращение к этому грузному человеку, к его грязным, подлым играм, к его непоколебимой уверенности в собственной безнаказанности и к этой толпе, которая молчаливо соглашалась с происходящим беззаконием…
