Как попытка блудного отца заявить права на сына обернулась для него полным фиаско

— переспросила я осторожно.

— Нет. — Он повернулся ко мне. — Потому что до этого у меня была просто жизнь. Нормальная, хорошая, моя.

— А теперь у меня есть понимание. Полное, окончательное. Я знаю всю историю, от начала до конца.

— Я видел его. Я слышал его. Я ответил ему. — Пауза. — Это важно.

— Когда знаешь всё, не остаётся вопросов. А вопросы — это то, что грызёт. Не обиды, не злость, а именно вопросы. Теперь их нет.

Я смотрела на сына и думала о том, что он только что сформулировал то, на что я не нашла слов за все эти месяцы. Именно это. Вопросы, они грызут.

Не «почему он так поступил» — это я знала давно. А другое: как бы это было, если бы он всё-таки позвонил раньше? Если бы пришёл не за деньгами, а просто пришёл?

Если бы Максим вырос с отцом, другим, лучшим, исправившимся? Эти вопросы жили где-то в тёмном углу, и я старалась в тот угол не заглядывать. Теперь можно было не заглядывать уже по другой причине.

Не потому, что страшно, а потому, что незачем.

— Ты мудрый человек, — сказала я.

— Это ты меня вырастила, — ответил он просто.

— Не только я, — возразила я. — Дед Коля, бабушка Вера, ты сам в первую очередь.

Он чуть улыбнулся.

— Ладно, командная работа.

Мы помолчали ещё немного. Яблоневые лепестки летели через веранду, один упал мне на колено. Маленький, белый, почти прозрачный.

Я взяла его двумя пальцами, посмотрела, потом отпустила.

— Максим, — сказала я.

— М?

— Ты хочешь познакомить меня с Катей?

Долгая пауза. Потом он медленно повернул голову и посмотрел на меня с выражением, которое я у него видела редко. Что-то среднее между изумлением и смехом.

— Откуда ты знаешь про Катю?

— Она мне написала, — ответила я. — Несколько недель назад. Хорошее написала.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, потом покачал головой.

— Вы обе, — сказал он, — невозможные.

— Это комплимент?

— Это констатация, — ответил он. Но улыбался, по-настоящему. Тем редким способом, когда улыбка доходит до глаз.

— Да, познакомлю. Скоро.

— Не торопись, — сказала я. — Когда будешь готов.

— Я уже готов, — сказал он. — Просто не знал, готова ли ты.

Я посмотрела на него.

— Я готова давно, — сказала я. — Я вообще давно готова ко всему хорошему.

Они приехали через две недели. Майским вечером, когда город уже вовсю зеленел и гудел открытыми окнами. Катя оказалась именно такой, какой я ее представляла по фотографии и по тому письму.

Открытой, немного нервной поначалу, с хорошим юмором и умением слушать. Она сидела за нашим столом, ела мой борщ и отвечала на мои вопросы без уклонений. Прямо, как отвечают люди, которым нечего скрывать.

Максим наблюдал за нами двумя с тем выражением человека, которому одновременно немного тревожно и очень интересно. Когда Катя вышла на минуту, он тихо сказал мне:

— Ну?

— Хорошая, — ответила я.

Он выдохнул.

— Я знаю, — сказал он. — Просто хотел услышать от тебя.

Я посмотрела на сына.

На этого серьезного, умного, немного смешного в своей взрослости молодого мужчину. И подумала: он хотел услышать от меня не потому, что не уверен в своем выборе, а потому, что мое мнение важно.

Потому что мы — семья. Маленькая, нестандартная, собранная без отца и без лишних людей, зато крепкая, честная и своя.

— Хорошая, — повторила я. — Береги ее.

— Само собой, — сказал он.

Андрей Волков больше не появлялся. Ни звонков, ни писем, ни новых попыток: ни юридических, ни публичных, ни личных. Он исчез так же, как появился.

Внезапно и окончательно. Как исчезают люди, которые поняли, что дверь для них закрыта не из злобы, а из необходимости. Я иногда думала о нем.

Нечасто, не с болью. Просто так, как думают о давно прочитанной книге. Помнишь сюжет, помнишь некоторые фразы, но уже не можешь восстановить ощущение, с которым читал.

Он был когда-то частью моей жизни. Важной, болезненной, формирующей. Потом перестал быть. Это не жестокость.

Это просто жизнь, которая идет вперед и не ждет тех, кто сам отстал. Я думала иногда и о том, что Ирина рассказала мне в том февральском кафе. О пьяном признании, о сожалении.

Думала и откладывала. Не потому, что неважно, а потому, что не меняет ничего практически. Но что-то меняет в той части, которая не имеет названия.

В той части, где живет не логика, а что-то вроде покоя. Он жалел. Где-то, когда-то. Этого недостаточно, но это что-то, и мне хватило.

В июне, на день рождения Максима (ему исполнялось двадцать), мы собрались у родителей. Приехала Катя. Пришли несколько его друзей.

Студенты, шумные, веселые, говорившие на своем языке, половину которого я не понимала, но слушала с удовольствием. Папа снова был у мангала. Он, кажется, был счастлив только у мангала, это было его место силы…