Какой подарок от незнакомки заставил женщину похолодеть от ужаса
— Он замолчал, подбирая слова. — Я делаю это не из долга. Просто люблю её, понимаете? Не потому, что надо, а потому, что не могу иначе». Марина кивнула. Понимала. Слишком хорошо понимала.
«Последние месяцы она начала уходить. — Артём потёр лицо ладонями. — Первый раз в октябре. Вышла в магазин, села в автобус, проехала три остановки. Забыла, куда едет. Таксист вернул, повезло, что записка в кармане была».
«Второй раз в декабре, ночью. Я проснулся, её нет. Два часа искал, в полицию звонил. Нашли на улице в двух кварталах, она шла куда-то, говорила, что на концерт опаздывает». — Голос его дрожал. — «Я установил сигнализацию на дверь, но сегодня, 31 декабря, позвонила сестра, начала кричать, что я эгоист, что бабушкина квартира должна достаться семье».
«Я сорвался, мы поругались, не услышал сигнал. Когда спохватился, было уже половина шестого, бабушки не было. Я обзвонил все больницы, полицию, ездил по районам, знал, что она любит Сосновый Бор, мы летом тут гуляли».
«Но посёлок большой, домов много. — Он замолчал, закрыв глаза. — Думал, что потерял её, — прошептал он, — что нашли бы утром замёрзшую, и это была бы моя вина». Марина протянула руку, накрыла его ладонь своей.
«Нашли живой, — сказала она твёрдо. — Вы не виноваты. Вы делаете всё, что можете, больше, чем большинство людей сделали бы на вашем месте». Артём открыл глаза, посмотрел на их руки, её маленькую ладонь на его длинных пальцах. Не отстранился.
«Вы очень сильный человек, — продолжила Марина. — Не каждый бы взял на себя такую ответственность». «Не знаю насчёт силы, — Артём усмехнулся. — Иногда я просто устаю. Так устаю, что хочется всё бросить и уехать. Куда-нибудь, где никто меня не знает».
«Но потом смотрю на неё и… не могу. Не могу её оставить». Марина сжала его руку. «У меня тоже была бабушка, — сказала она тихо. — Она учила меня готовить. Передала мне тетрадь с рецептами своей матери, моей прабабушки Анны».
«Записи датированы 50-ми, 60-ми годами. Чернила, старательный почерк. Каждый рецепт — это память. Бабушка говорила: когда готовишь, ты разговариваешь с прошлым. Я храню эту тетрадь как святыню». Артём кивнул.
«Мы одинаковые, — сказал он просто. — Помним, храним, не бросаем». «Да, — Марина улыбнулась сквозь подступившие слёзы. — Не бросаем». Они помолчали. Где-то в доме негромко тикали часы. Маркиз прошёл по коридору, мурлыча себе под нос.
«А ваш жених? — начал Артём осторожно. — Из-за чего разошлись, если не секрет?» Марина рассказала коротко. Как Игорь хотел выгнать Клавдию Матвеевну на мороз, как тащил её к двери, как пнул пальто. Артём слушал, а лицо его каменело.
«И вы с ним расстались из-за бабушки?» — спросил он, когда она закончила. «Нет, — Марина покачала головой. — Из-за того, что увидела, кто он на самом деле. Бабушка просто проявила это. Как реактив проявляет скрытый текст».
«Понимаю, — Артём кивнул. — Люди в стрессе показывают истинное лицо. Маски слетают». «Да, и я поняла, что не хочу жить с человеком, который способен обидеть беззащитного». «Правильно поняли». Они снова замолчали.
Но тишина была не напряжённой, а тёплой. Будто они знали друг друга не два часа, а годы. Марина вдруг осознала: они разговаривают уже больше двух часов. Время пролетело незаметно. С Игорем она всегда следила за временем, считала минуты до конца его монологов о работе.
С Артёмом забыла про часы. Он был остроумным, не вульгарно, а с тонким юмором. Когда рассказывал о том, как бабушка в октябре пришла домой с чужой собакой (нашла на улице, говорит, заблудилась — собака, не она), Марина смеялась до слёз.
Он был начитанным, легко цитировал Чехова, обсуждал новый роман, спорил о литературе. С ним она могла быть собой. Не подбирала слова, не старалась казаться лучше. Просто была. И это было непривычно, и невероятно приятно. В три часа ночи Артём встал.
«Проверю бабушку», — сказал он. Вернулся через минуту. «Спит крепко, — улыбнулся он. — Спасибо, что дали ей отдохнуть. Она выглядит спокойной». «Она милая, — Марина улыбнулась в ответ. — Видно, что раньше была очень интеллигентной. Манеры, речь — всё выдаёт».
«Была, — Артём кивнул. — Она играла с лучшими дирижерами страны, гастролировала по Европе. Помню, в детстве она рассказывала про Вену, про концерты в Музикферайн. Говорила, что акустика там волшебная, звук рождается и парит, как птица».
Он замолчал, глядя в окно. Потом повернулся к Марине. «Можно?» — кивнул он на гостиную, где в углу стояло старое пианино. «Конечно». Они прошли туда. Пианино стояло под кружевной накидкой. Артём аккуратно снял её, сложил, открыл крышку.
Клавиши пожелтевшие, но целые. Он сел на табурет, провёл пальцами по клавишам, тихо, пробуя. Потом начал играть. Лунная соната Бетховена. Первая часть. Медленная, задумчивая, проникающая прямо в душу. Марина стояла у окна, закрыв глаза.
Музыка лилась, заполняла пространство, проникала в каждый уголок дома. Это было прекрасно. Не технически идеально — где-то Артём взял не ту ноту, где-то сбился, — но искренне. Настолько искренне, что перехватывало дыхание.
Маркиз появился из ниоткуда, прыгнул на крышку пианино, устроился там, мурлыча в такт музыке. Артём доиграл, руки замерли на клавишах. Тишина. Потом он убрал руки, посмотрел на них. «Бабушка меня учила, — сказал он тихо. — Я не профессионал, но играю для неё».
«Она больше не помнит ноты, не может назвать произведения, но музыку узнаёт. Иногда, когда я играю, она улыбается и на несколько минут возвращается. Не полностью, но частично. Будто музыка — это мост между тем, кем она была, и тем, кто она есть».
Марина подошла, села рядом на край табурета. «Это самое прекрасное, что я слышала, — прошептала она. — Не музыка. То, что вы сказали». Артём повернулся к ней. Их лица были совсем близко. Марина видела усталость в его глазах, тонкие морщинки в уголках, лёгкую щетину на подбородке.
Видела и что-то ещё. Тепло, открытость, редкую в наше время искренность. «Спасибо», — выдохнул он. Они сидели, не двигаясь. Время остановилось. За окном начинало светлеть — едва заметной серой полоской по горизонту.
Артём зевнул, прикрыв рот ладонью. «Простите, — смутился он. — Засиделся. Можно мне прилечь где-нибудь? Тут, на ковре. Просто чтобы рядом с бабушкой быть». «Какой ковёр? — улыбнулась Марина. — Гостевая спальня наверху. Идёмте, покажу».
Они поднялись по лестнице. Марина открыла дверь в комнату. Небольшая, уютная, с широкой кроватью и окном в сад. «Спасибо, — Артём остановился на пороге. — За всё. За бабушку, за разговор, за… за то, что вы есть».
Марина улыбнулась. «Спокойной ночи, Артём». «Спокойной ночи, Марин». Она закрыла дверь, прошла в свою комнату. Легла, не раздеваясь, укрылась одеялом, закрыла глаза. Но сон не шёл.
Мысли кружили, возвращаясь к Артёму. К его глазам, к его голосу, к его рукам на клавишах пианино. К тому, как он говорил о бабушке, — с такой любовью, что сердце сжималось. Он был другим, настоящим, без масок, без игр, без притворства. И это пугало.
Потому что Марина вдруг поняла: она не хочет, чтобы он уехал утром и исчез из её жизни. Она хотела узнать его лучше. Хотела слышать его смех, его историю, его музыку. Хотела быть рядом. За окном рассветало.
Первый день Нового года вступал в свои права. Тихо, без фанфар. Марина улыбнулась в темноту. Может быть, это и есть начало чего-то важного. Марина открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок незнакомый, деревянные балки, побеленные известью.
Потом память вернулась. Дом тёти Лены, Новый год, Игорь, старушка, Артём. Она села на кровати, потирая лицо. Голова гудела от недосыпа, заснула только под утро. Мысли не давали покоя. А теперь что-то разбудило её.
Какой-то запах. Кофе. Марина замерла, принюхиваясь. Да, точно кофе. И что-то ещё. Тосты. Яичница. Она быстро встала, натянула джинсы, сменила мятую кофту на чистый свитер. Причесалась на ходу, спускаясь по лестнице.
На кухне кто-то негромко напевал себе под нос. Артём стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде. В том же вчерашнем свитере и джинсах, волосы взъерошены, очки съехали на кончик носа. На столе стояли тарелки с тостами, масло, джем, две чашки с дымящимся кофе.
Он обернулся, услышав шаги, и смущенно улыбнулся. «Доброе утро, — сказал Артём. — Я рано проснулся, подумал, что после вчерашнего вам не помешает завтрак. Нашел яйца в холодильнике, хлеб. Надеюсь, тётя не обидится».
Марина стояла на пороге, глядя на эту картину: мужчина в её, точнее тётиной, кухне, готовящий завтрак. И чувствовала, как что-то тёплое и хрупкое расцветает в груди. «Это очень мило, — выдохнула она. — Спасибо, правда». Они сели за стол.
Яичница была простой, но вкусной. Кофе — крепким и ароматным. За окном сияло солнце, чистое январское, отражающееся в снегу так ярко, что приходилось щуриться. «Погода распогодилась, — заметил Артём, глядя в окно. — Снегопад прошёл, осталась красота».
«Да, — Марина улыбнулась. — Первый день года обещает быть хорошим». Они ели, разговаривая о пустяках. О том, как Марина не любит готовить по утрам, о том, что Артём научился этому, живя один, о том, что Маркиз украл у него кусок тоста, когда он отвлёкся.
О том, что в доме удивительно тихо после столичной суеты. Разговор тёк легко, без натуги. Марина ловила себя на том, что просто смотрит на Артёма. На то, как он намазывает масло на хлеб, как морщит нос, когда пьёт горячий кофе, как улыбается одними глазами, прежде чем улыбнуться губами.
Из гостиной донеслось шуршание, потом неуверенные шаги. Клавдия Матвеевна появилась в дверях, растрёпанная, смотрела по сторонам потерянным взглядом. «Где я? — спросила она тихо. — Артёмушка…»
