Какую страшную правду скрывал муж о своей первой семье

Именно в тот момент, когда она на секунду расслабилась, взяв с подноса официанта бокал шампанского, она ее увидела. К ним направлялась пожилая женщина. Она двигалась сквозь толпу медленно, но неотвратимо, как ледокол, и люди расступались перед ней. Женщина была одета в старомодное, но дорогое платье из темного бархата. Ее седые волосы были уложены в аккуратную прическу, а лицо было похоже на маску, вырезанную из слоновой кости. Маску холодной, концентрированной ярости. Аниса сразу ее узнала. Она видела ее на фотографиях в старом альбоме свекрови. Это была Регина Добрынина, мать Киры.

Давид тоже ее увидел. Он застыл, бокал в его руке дрогнул. Он побледнел.
«Мама… Регина Игоревна!» — пробормотал он, когда женщина подошла вплотную. Она не удостоила его взглядом. Все ее внимание было приковано к Анисе. Ее маленькие, выцветшие глаза сверлили Анису насквозь. На мгновение в зале повисла тишина. Люди, стоявшие рядом, почувствовали напряжение и замолчали, оборачиваясь.

И тогда Регина Добрынина подняла руку и указала на Анису дрожащим, унизанным перстнями пальцем. Ее голос, громкий и пронзительный, как скрип несмазанной двери, разрезал гул зала.
«Стервятница!» — слово ударило как пощечина. Вокруг них мгновенно образовался круг пустоты. Все разговоры смолкли. Сотни глаз уставились на них. «Посмотрите на нее!» — продолжала кричать Регина, ее голос срывался от ненависти. «Набросилась на убитого горем человека! Заняла чужую постель, чужой дом! Пока моя бедная, больная Кирочка боролась за жизнь в клинике, это, эта хищница уводила у нее мужа!»

Скандал был мгновенным, сокрушительным, публичным. Это было не просто обвинение, это был приговор, вынесенный на главной площади города. Аниса стояла, оглушенная, чувствуя, как горят ее щеки. Она посмотрела на Давида, ища поддержки, защиты, хоть какого-то действия. Но он просто стоял. Замороженный. Его рот был полуоткрыт, глаза испуганно метались от тещи к гостям, к Анисе. Он не сказал ни слова. Не двинулся с места. Он не сделал абсолютно ничего, чтобы защитить свою жену. Он просто позволил этому случиться.

Унижение было полным. Аниса больше не могла этого выносить. Она развернулась и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Она шла быстро, чеканя шаг, с прямой спиной, слыша за спиной гул голосов, который нарастал как лавина. Она не бежала. Она отступала с поля боя, чтобы не дать врагу увидеть ее слез.

На следующий день на фабрике царила странная тишина. Люди избегали ее взгляда, здоровались слишком быстро и тут же отворачивались. Новости в их городе распространялись быстрее вируса. Она сидела в своем кабинете, пытаясь работать. Но строчки в документах расплывались перед глазами. Она чувствовала себя грязной, опозоренной.

Около полудня секретарь постучала в дверь. «Аниса Николаевна, вам пакет. Курьер принес».
«Оставьте», — бросила Аниса.
На столе лежал обычный конверт из плотной бумаги. Без обратного адреса, без каких-либо надписей. Только ее имя, напечатанное на принтере. Она взяла нож для бумаги и вскрыла его. Внутри лежала фотография. Глянцевая, цветная. Их свадебный портрет. Тот самый, что стоял у них в гостиной в серебряной рамке. Они с Давидом, счастливые, улыбающиеся, смотрят в камеру. Воспоминания о дне, который казался ей началом новой, честной жизни.

Но что-то было не так. Она поднесла фотографию ближе к свету. И кровь снова застыла у нее в жилах. Лицо Давида было нетронутым. А вот ее лицо… Ее лицо на фотографии было полностью уничтожено. Кто-то взял острый предмет, лезвие или иглу, и методично, с яростной, кропотливой жестокостью выцарапал его. Вместо улыбки, вместо глаз — рваная, уродливая рана, шрам на глянцевой бумаге.

Ее пальцы сжали фотографию так сильно, что глянцевая бумага впивалась в кожу. Рваные царапины на месте ее лица были не просто порчей имущества. Это было послание. Четкое и безжалостное: «Тебя здесь нет. Ты — пустое место». И в этот момент всякая надежда на то, что это какое-то чудовищное недоразумение, испарилась. Это была война. Объявленная тихо, но предельно жестоко.

Она не бросила фотографию. Она аккуратно положила ее в ящик своего стола, под замок. Это была улика. Еще одна в ее копилке. Перчатка, чек на шубу, а теперь — ее уничтоженное лицо. Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Прошлой ночью, после скандала, она чувствовала унижение и бессилие. Сейчас — только холодную, расчетливую ярость. Ярость придавала сил.

Они пытались ее стереть. Сначала из общества, выставив на посмешище. Теперь — из ее собственной жизни, из ее прошлого. Что будет дальше? Они вышвырнут ее на улицу без копейки денег? Эта мысль ударила как разряд тока. Деньги. Ее деньги.

Она всю жизнь много работала. С 18 лет, еще когда училась в институте, подрабатывала в ателье. Потом пришла на эту фабрику простой швеей, доросла до мастера, начальника цеха, и вот уже три года была директором. Она привыкла рассчитывать только на себя. Выйдя замуж за Давида, она не перестала это делать. Часть своей директорской зарплаты, и немалую, она регулярно откладывала на их общий сберегательный счет. Это была ее подушка безопасности. Ее гарантия независимости. Она говорила Давиду, что эти деньги — на будущее, на расширение производства, на покупку нового итальянского оборудования для фабрики. Он всегда соглашался, кивал, говорил, какая она у него молодец, какая дальновидная.

Сейчас мысль об этом счете горела в ее голове. Если они так методично ее уничтожают, то деньги — это первое, по чему они ударят. Давид, с его историей о долгах за мифическую клинику, был идеальным инструментом. Она должна действовать. Немедленно.

Она позвонила своей лучшей подруге, Марии Павловой, начальнице отдела кадров на фабрике. Мария была единственным человеком, которому она сейчас могла доверять.
«Маша, привет. Мне нужно отъехать на пару часов. Прикрой меня, если что».
«Анис, что случилось? После вчерашнего… я тебе звонила, ты не отвечала. Ты в порядке?» — голос Марии был полон тревоги.
«Я не в порядке, Маша. Но сейчас не время для разговоров. Просто скажи, что я на встрече в администрации, если кто-то будет меня искать».
«Поняла. Держись, подруга».

Она взяла сумку и вышла из кабинета. В приемной секретарь подняла на нее глаза, полные любопытства и замаскированной жалости. Аниса прошла мимо, не удостоив ее взглядом. В коридорах фабрики шепот стихал, когда она появлялась, и вспыхивал с новой силой за ее спиной. Она чувствовала эти взгляды, эти перешептывания. «Слыхали про Малинину… Говорят, первая-то жена жива была… А мать-то ее как ее приложила…» Ее мир, такой стабильный и упорядоченный, рушился на глазах. Каждый шаг по родной фабрике был как хождение по раскаленным углям.

Дорога до банка показалась ей вечностью. Она пыталась успокоиться, убедить себя, что паникует зря. Но не мог же Давид пойти на такое. Забрать ее деньги, ее личные сбережения. Это было бы уже не просто ложью, это было бы воровством. Предательством самого низкого пошиба. Но где-то в глубине души она уже знала ответ.

В банке было прохладно и тихо. Работало всего два окна. Аниса взяла талончик и села на жесткий стул, ожидая своей очереди. Она смотрела на электронное табло, на безликие цифры, и думала о том, что вся ее жизнь сейчас зависит от таких же цифр на банковском счете.
«Клиент номер 47, пройдите к окну номер 2», — произнес безразличный электронный голос.

Аниса подошла к стойке. Молоденькая девушка-оператор улыбнулась ей дежурной улыбкой.
«Здравствуйте, чем могу помочь?»
«Здравствуйте, я хотела бы узнать баланс по сберегательному счету и снять часть средств». Она протянула девушке свой паспорт и банковскую карту.
Девушка застучала по клавиатуре, вглядываясь в монитор. Улыбка медленно сползла с ее лица. Она подняла на Анису удивленный, почти сочувствующий взгляд. «Малинина Аниса Николаевна?»
«Да».
Девушка замялась. Она еще раз посмотрела в монитор, потом снова на Анису. «Извините, но… на вашем счету почти ничего нет».
Аниса почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она вцепилась пальцами в стойку, чтобы не упасть. «Как нет? Этого не может быть. Проверьте еще раз. Там должна быть очень крупная сумма».
«Я вижу, — тихо сказала девушка, понизив голос. — Но… три дня назад со счета была снята почти вся сумма. Остался самый минимум».

Три дня назад. Это было еще до банкета. До публичного унижения. Они готовились заранее.
«Кто снял?» — голос Анисы был едва слышен.
«Счет у вас совместный с Малининым Давидом Андреевичем. Он может проводить операции без вашего присутствия, так же, как и вы».
«Я хочу видеть документ о снятии. Приходно-кассовый ордер. Немедленно».
Девушка испуганно кивнула и скрылась в служебном помещении. Аниса стояла, глядя в одну точку. В ушах шумело. Все происходило как в дурном, медленном сне.

Оператор вернулась через несколько минут, держа в руках распечатанный лист бумаги. Она молча положила его перед Анисой. Это была копия ордера. Сумма была написана и цифрами, и прописью. Та самая сумма, которую она копила почти три года. Дата — три дня назад. И внизу, в графе «Получил», стояла размашистая, уверенная подпись Давида.

Она забрала свой паспорт и карту, не сказав больше ни слова. Она вышла из банка на улицу, и яркий дневной свет ударил по глазам. Она села в машину, и несколько минут просто сидела, тупо глядя на руль. Все. Финансовая подушка безопасности исчезла. Ее деньги, ее труд. Ее будущее — все было украдено.

Домой она ехала, уже не чувствуя ничего, кроме холодной пустоты. Ярость перегорела, оставив после себя только пепел. Когда она вошла в квартиру, Давид был дома. Он встретил ее в коридоре, с виноватой улыбкой.
«Ты рано. Что-то случилось на работе?»
Она молча прошла мимо него на кухню. Поставила сумку. Достала из нее банковскую выписку, которую взяла на всякий случай. Положила ее на стол.
«Где деньги, Давид?»
Он посмотрел на бумагу. И его лицо моментально изменилось. Он понял, что она все знает. Но даже сейчас он не сдался. Он решил доиграть свою роль до конца.
«Аниса, я хотел тебе сказать…» — забармотал он, не глядя ей в глаза. «Я просто не знал, как…»
«Где деньги?» — повторила она, вкладывая в каждое слово весь холод, на который была способна.
Он глубоко вздохнул, поднял на нее глаза, полные вселенской скорби. Это был взгляд мученика. «Я заплатил долг. Последний, самый большой. За клинику Киры. За все эти пять лет. Они выставили окончательный счет. Сумма была астрономической. Я не хотел тебя в это впутывать, не хотел вешать на тебя еще и это. У нас и так сейчас тяжелый период. Я думал, я сам все решу, а потом тебе объясню. Я хотел защитить тебя от этого».

Он говорил гладко, убедительно. История была логичной. Огромный долг за дорогую швейцарскую клинику. Это объясняло все. Любой другой на ее месте, возможно, поверил бы. Или хотя бы сделал вид, что поверил. Но Аниса смотрела на него и видела только лжеца. Наглого, жалкого лжеца.

Она ничего не ответила. Она просто смотрела на него, и в ее взгляде было столько презрения, что он не выдержал и отвел глаза. Она развернулась и пошла в спальню, заперев за собой дверь.

Она села на кровать и достала телефон. Единственный человек, который мог ей сейчас помочь. Она набрала номер Марии.
«Маша, это снова я. У меня беда». Она быстро, сжато, без эмоций изложила ей все: пустой счет, огромная сумма, объяснение Давида про долг за клинику. «Я ему не верю, — закончила она. — Ни одному его слову».
«И правильно делаешь, — твердо сказала Мария. — Какой еще долг? Если клиника и была, они бы не ждали пять лет, чтобы выставить счет. Бред. Слушай меня внимательно. У меня двоюродный брат работает в крупном агентстве недвижимости. Они, как пауки в банке, знают про все большие сделки в городе, особенно если оплата идет наличными. Такие суммы не проходят незамеченными. Дай мне час. Я ему позвоню».

Этот час Аниса провела, меряя шагами комнату. Она слышала, как Давид несколько раз подходил к двери, тихо звал ее. Она не отвечала. Наконец, телефон зазвонил. Это была Мария.
«Аниса, — голос подруги был напряженным, сдавленным. — Ты сидишь?»
«Говори».
«В общем, мой брат пробил информацию. Три дня назад была одна очень крупная сделка с наличными. Очень».
Мария замолчала, словно не решаясь продолжать.
«Маша, не тяни!» — крикнула Аниса в трубку.
«Аниса. Деньги… Они не пошли ни в какую клинику, — выпалила Мария. — На них сняли квартиру. Элитную, в новом доме, на той стороне города. Оплатили наличными, за год вперед».

Аниса молчала, держа телефон у уха. Слова Марии не просто потрясли ее, они что-то окончательно сломали внутри. Вся боль, унижение, страх последних дней сжались в один тугой, ледяной комок ярости. Ярость была такой чистой и сильной, что вытеснила все остальные чувства. Больше не было вопросов. Больше не было сомнений. Была только одна цель — увидеть. Увидеть своими глазами, на что пошли ее деньги. Увидеть того, кто жил в роскошной квартире, оплаченной ее трудом и ее преданностью.
«Анис? Ты меня слышишь? — голос Марии в трубке звучал встревоженно. — Что ты собираешься делать? Не делай глупостей».
«Диктуй адрес». Голос Анисы был ровным и спокойным. Это была пугающая, неестественная спокойность.
«Зачем? Не езди туда. Это опасно».
«Маша, диктуй адрес», — повторила она, и в ее голосе прозвучал такой металл, что подруга не посмела больше спорить.

Записав улицу и номер дома, Аниса повесила трубку. Она встала с кровати. Открыла дверь спальни. Давид все еще сидел на кухне, понурив голову. Он поднял на нее глаза, полные надежды и страха.
«Аниса, нам надо поговорить. Я все объясню».
«Не надо, — прервала она его. — Ничего больше не надо объяснять».
Она молча прошла в коридор, взяла с вешалки свое пальто, надела его. Взяла сумку. Ее движения были точными и выверенными, как у хирурга перед операцией.
«Ты куда?» — в его голосе прозвучала паника. Он вскочил, подбежал к ней. «Не уходи. Давай решим все здесь, сейчас».
Она посмотрела на него так, словно он был пустым местом. Словно его просто не существовало. Она не удостоила его ответом. Она просто открыла входную дверь и вышла, оставив его стоять в растерянности посреди коридора.

Новый жилой комплекс находился на другом берегу реки, в самом престижном районе города. Высокие башни из стекла и бетона, огороженная территория, охрана на въезде. Аниса оставила свою машину на улице и прошла через калитку, которая, к счастью, была открыта. Она вошла в просторный, отделанный мрамором холл. Вежливый консьерж в форменной фуражке поднял на нее вопросительный взгляд.
«Вы к кому?»
«Я к Добрыниным», — сказала Аниса первое, что пришло в голову. Фамилия сорвалась с языка сама собой. «В какую квартиру мне нужно?»
Консьерж сверился со списком. «Добрынина Кира Игоревна. Пентхаус, 16 этаж. Лифт справа».

Сердце Анисы пропустило удар. Кира Игоревна. Не ее мать, Регина. Она сама. Та, что якобы умерла от инсульта в швейцарской клинике. Та, что якобы покоится под гранитной плитой. Она здесь. Живая. Она вошла в бесшумный, зеркальный лифт. Пока кабина плавно поднималась вверх, Аниса смотрела на свое отражение. Бледное лицо, горящие глаза. Она не знала, что скажет. Не знала, что сделает. Она просто ехала навстречу с призраком, который украл ее жизнь.

На шестнадцатом этаже была всего одна дверь. Массивная, обитая темным деревом, с блестящей латунной ручкой. Никакого номера. Пентхаус. Аниса сделала глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце, и нажала на кнопку звонка. Она ожидала чего угодно. Что ей не откроют. Что откроет домработница или какой-нибудь незнакомый мужчина. Она приготовилась ко всему. Почти ко всему.

Прошла, казалось, целая вечность. Потом за дверью послышались тихие шаги. Щелкнул замок. Дверь плавно и бесшумно отворилась. На пороге стояла она. Женщина. Та самая, которую Аниса видела на улице под фонарем. Только сейчас на ней была не шляпка и не пальто. Она была в элегантном домашнем халате из тяжелого изумрудного шелка. Ее темные, блестящие волосы были уложены в аккуратную прическу. На лице — спокойный, безупречный макияж. Она выглядела здоровой, отдохнувшей, полной сил. И она была поразительно красива той хищной, уверенной в себе красотой, которая с возрастом становится только острее. Это была Кира Добрынина. Живая. Настоящая.

Она не выглядела удивленной. На ее губах играла легкая, едва заметная усмешка. Она смотрела на Анису сверху вниз, хотя была одного с ней роста. Ее взгляд был полон холодного, нескрываемого триумфа.
«Ну, вот ты и догадалась, наконец, — сказала она спокойно. Ее голос был низким, с легкой хрипотцой, властной и насмешливой. — Входи, не стой на пороге. Хотя, впрочем, можешь и постоять»…