Какую страшную правду скрывал муж о своей первой семье

Кампания по социальной ликвидации Анисы Малининой началась на следующий же день. И велась она с мастерством опытного полководца. Главными рупорами стали сама Кира и ее мать, Регина Добрынина. Они выбрали две самые эффективные площадки для распространения слухов — местный рынок и церковный приход. Места, где информация, приправленная праведным гневом и слезами, распространялась со скоростью лесного пожара.

Кира играла роль трагической героини. Она появлялась в самых людных местах, в лучшей булочной, в аптеке, на почте, всегда безупречно одетая, с печальной, но мужественной улыбкой на лице. Она не кричала, не обвиняла. Она рассказывала свою историю тихим, срывающимся голосом, так чтобы ее обязательно услышали стоящие в очереди. Историю о долгих, темных годах, проведенных в борьбе с тяжелой, загадочной болезнью. О минутах отчаяния, когда казалось, что надежды нет. О силе духа, которая помогла ей выжить. Она благодарила врачей, Бога и, конечно, своего верного, преданного мужа Давида, который все эти годы ждал и верил. В ее глазах стояли слезы. Голос дрожал.

Ее рассказ был шедевром манипуляции. Она ни разу не назвала Анису по имени. Она говорила «эта женщина», «захватчица», «та, что воспользовалась горем моего мужа». Это было гораздо эффективнее. Она создавала образ безликой, хищной узурпаторши, а богатое воображение горожан дорисовывало все остальное.

Если Кира была главным драматургом, то ее мать, Регина, была тяжелой артиллерией. Она не стеснялась в выражениях. На рынке, выбирая овощи, она громко, на всю округу рассказывала подругам и просто любопытным совершенно чудовищные вещи. Она утверждала, что Аниса все знала с самого начала. Знала, что Кира жива и больна, и целенаправленно «охмуряла» Давида, пользуясь его подавленным состоянием. «Она же на фабрике директор, хватка у нее железная! — вещала Регина, потрясая в воздухе пучком укропа. — Думаете, она не проверила все, прежде чем в ЗАГС его тащить? Все она знала! Видела, что мужик богатый, с квартирой, с положением, вот и вцепилась, как клещ! А то, что у него жена при смерти, так это ей только на руку было!»

Яд действовал безотказно. Город маленький, все друг друга знают. И в этой битве Давид, Кира и ее мать были своими. Они были из старых, уважаемых семей. А Аниса, хоть и занимала высокий пост, была для многих чужачкой. Она приехала в город после института, сделала карьеру сама, без связей и протекции. Ей всегда немного завидовали. А теперь появилась прекрасная возможность эту зависть выплеснуть, прикрываясь высокими моральными принципами.

Аниса почувствовала это сразу. Сначала на работе. Подчиненные, которые еще вчера заискивающе улыбались ей, теперь при встрече в коридоре опускали глаза и старались быстрее пройти мимо. За ее спиной прекращались разговоры. Ее распоряжения выполнялись, но без прежнего рвения, с какой-то скрытой враждебностью. Она стала чужой в своем же коллективе. Потом это перекинулось на улицу. Знакомые, встречая ее в магазине, делали вид, что не заметили, и переходили на другую сторону. Продавщица в ее любимой кофейне, которая всегда болтала с ней о пустяках, теперь обслуживала ее молча, с каменным лицом. Она оказалась в социальном вакууме. Люди боялись заразиться ее позором.

Начались и телефонные звонки. Звонили старые друзья семьи Добрыниных и Малининых. В основном, женщины. Они не кричали. Они говорили с ней с ледяной, поучающей вежливостью. «Аниса, мы знаем вас как порядочного человека, — говорила ей в трубку жена главного архитектора города. — Мы все понимаем, сердцу не прикажешь. Но сейчас, когда Кирочка вернулась, вы должны поступить правильно. Вы должны уйти. Уйти тихо, не доводя дело до суда и еще большего скандала. Пожалейте Давида, пожалейте Киру. Им и так досталось».

Каждый такой звонок был как удар под дых. Они все, весь город, уже вынесли ей приговор. Она была виновата. Виновата в том, что ее обманули. Виновата в том, что она просто существовала. Давление было невыносимым. Она возвращалась вечером в пустую, холодную квартиру, которая в любой момент могла перестать быть ее, и чувствовала себя абсолютно одинокой. Единственным человеком, кто остался на ее стороне, была Маша. Она звонила каждый день, поддерживала, привозила продукты, чтобы Анисе не приходилось лишний раз выходить в город.

«Держись, — говорила она. — Это пена. Она сойдет. Главное — работа. Пока у тебя есть фабрика, ты на коне. Они ничего тебе не сделают».
Аниса и сама цеплялась за работу, как за спасательный круг. Фабрика была ее миром, ее территорией. Здесь она все еще была директором, здесь от нее все еще зависели сотни людей. Она с головой ушла в дела, в контракты, в производственные планы. Она пыталась построить стену между собой и тем кошмаром, в который превратилась ее личная жизнь. Она думала, что ее профессиональную репутацию, заработанную годами безупречного труда, им не достать. Она ошибалась.

Удар был нанесен оттуда, откуда она его не ждала. В один из дней ей позвонил секретарь директора областного торгового совета, Михаила Захаровича Воронова.
«Аниса Николаевна, Михаил Захарович просит вас срочно приехать к нему навстречу».
Торговый совет был не просто клиентом. Это был их главный партнер. Через них шли все крупные государственные и региональные заказы на пошив униформы для школ, больниц, коммунальных служб. Многолетний контракт с советом был основой финансовой стабильности фабрики. У Анисы неприятно засосало под ложечкой. Воронов был человеком серьезным, старой закалки. Просто так он на срочные встречи не вызывал.

Она приехала в здание администрации. Воронов принял ее в своем огромном кабинете, с портретом президента на стене. Он не предложил ей сесть. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город.
«Здравствуй, Аниса Николаевна, — сказал он, не оборачиваясь.
«Здравствуйте, Михаил Захарович. Что-то срочное?»
Он медленно повернулся. Его лицо было строгим и непроницаемым.
«До меня доходят слухи, — начал он без предисловий. — Слухи о твоей, так сказать, личной жизни. Меня, как ты понимаешь, чужое грязное белье не интересует. Но есть один нюанс».
Он подошел к своему столу, взял с него папку. «Наша с вами работа, работа швейной фабрики и торгового совета, — она на виду. Мы одеваем детей, врачей, бюджетников. Мы должны быть образцом. Не только в плане качества продукции, но и в плане репутации».
Он открыл папку. «Я получил несколько писем. Анонимных. И не очень анонимных. В которых выражается, скажем так, обеспокоенность моральным обликом руководства фабрики».

Аниса похолодела. Она поняла, куда он клонит.
«Михаил Захарович, это все ложь, — твердо сказала она. — Меня оговаривают. Это личная месть, которая не имеет никакого отношения к моей работе».
«Возможно, — кивнул он. — Но дыма без огня, как говорится, не бывает. И я не могу рисковать. Не могу допустить, чтобы тень от твоего личного скандала упала на наши общие проекты».
Он вытащил из папки лист бумаги и протянул ей. «Это уведомление. О расторжении нашего контракта».
Аниса смотрела на документ, не веря своим глазам. Официальный бланк, гербовая печать, подпись Воронова. Все было на месте.
«На каком основании? — прошептала она. — Мы не нарушили ни одного пункта».
Воронов ткнул пальцем в одну из строчек внизу документа. «Читай».
Аниса поднесла бумагу ближе. Там, в разделе «Особые условия», мелким шрифтом было напечатано: «Контракт может быть расторгнут в одностороннем порядке в случае возникновения репутационных рисков, связанных с нестабильным и аморальным поведением руководства предприятия-исполнителя».

Аниса держала в руках уведомление о расторжении контракта. Бумага была плотной, дорогой, а слова, напечатанные на ней, казались клеймом, выжженным на ее коже. Это был конец. Не просто конец карьеры. Это был конец фабрики. Без заказов торгового совета предприятие не проживет и полугода. Сотни людей останутся на улице. И виноваты в этом будут считать ее.

Она вышла из кабинета Воронова и пошла по длинному гулкому коридору администрации. Она шла, не видя ничего перед собой. Кира добилась своего. Она не просто разрушила личную жизнь Анисы, она уничтожила дело всей ее жизни. Она превратила ее из уважаемого директора в прокаженную, от которой все шарахаются.

Вернувшись на фабрику, Аниса заперлась в кабинете и долго сидела, глядя в окно. За стеной гудели швейные машинки. Этот звук всегда успокаивал ее, давал ощущение стабильности. Сейчас он звучал как отсчет времени до катастрофы. Она поняла, что проиграла. В битве слухов и общественного мнения ей никогда не победить. История Киры, трагическая, слезливая, полная праведного гнева, была гораздо интереснее и понятнее обывателю, чем запутанная правда Анисы. «Он сказал — она сказала» — в этой игре побеждает тот, кто громче кричит и искуснее лжет. А в этом Кире не было равных.

Значит, нужно искать что-то другое. Нечто, что нельзя оспорить. Не слухи, а факты. Твердые, неопровержимые доказательства. Она должна была найти истинную причину, по которой Кира исчезла пять лет назад. Не выдуманная болезнь. Не мифическая клиника. А настоящая, веская причина, которая заставила здоровую, полную сил женщину инсценировать собственную смерть. Если она найдет эту причину, вся виртуозно выстроенная Кирой легенда рухнет, как карточный домик.

Она начала лихорадочно перебирать в памяти все, что говорил ей Давид. Вся его ложь теперь была как карта минного поля, и где-то на этой карте должен был быть ключ. Он постоянно путался. В самом начале он говорил, что Кира погибла в автокатастрофе. Это была его первая, официальная версия для всех. Но потом… Аниса напрягла память, вспоминая тот ужасный вечер, когда он вернулся после ее визита в пентхаус. Он пришел поздно, пьяный, раздавленный. Он что-то бормотал, плакал, просил прощения. И среди этого пьяного бреда проскользнула одна фраза. Аниса тогда не обратила на нее внимание, слишком была поглощена собственным шоком. Но сейчас эта фраза всплыла в ее сознании с предельной ясностью. Он сказал: «Это все из-за той лодки… проклятый катер… несчастный случай».

Лодка. Катер. Не машина. Несостыковка. Маленькая, незначительная, но именно такие детали и разрушают самую продуманную ложь. Почему он вдруг заговорил о лодке? Значит, первая версия про автокатастрофу была ложью от начала и до конца. А вторая, пьяная, случайная оговорка могла быть гораздо ближе к правде.

Она решила начать с этого. На следующий день она взяла на фабрике отгул. Сказала, что плохо себя чувствует, и в этом не было ни капли лжи. Она чувствовала себя отвратительно. Но вместо того чтобы лежать дома и жалеть себя, она поехала в городскую библиотеку.

В библиотеке было тихо и пахло старой бумагой. Она прошла в архивный отдел, где хранились подшивки местных газет. Молоденькая библиотекарша с удивлением посмотрела на ее запрос.
«Все газеты за три месяца, пять лет назад. Осень. Сентябрь, октябрь, ноябрь».
Ей выкатили несколько тяжелых, пыльных тележек с огромными фолиантами. Она села за дальний стол, подальше от любопытных глаз, и принялась за работу…