Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— Летит. Слишком быстро.

Он обнял ее, и они сидели так, глядя на закат над яблонями — теми же яблонями, которые цвели в его первую весну здесь, пятнадцать лет назад. Пятнадцать лет. Целая жизнь. И другая жизнь, до того: тюрьма, суд, несправедливость. Иногда ему казалось, что это было с кем-то другим. С человеком, которого он знал, но которым перестал быть.

— О чем думаешь? — спросила Катя.

— О времени. О том, как много всего случилось.

— Жалеешь о чем-нибудь?

Он подумал. Тщательно, честно.

— Нет. Ни о чем.

— Даже о тюрьме?

— Даже о ней. Если бы не тюрьма, я бы не вышел в тот день. Не встретил бы тебя.

— Ты уже это говорил.

— И скажу еще. Потому что это правда.

Она улыбнулась и поцеловала его — легко, нежно, как целуют людей, которых любят давно и привычно.

— Пошли спать, философ.

— Пошли.

Осень принесла неожиданную новость. Звонок от Игоря Викторовича, того самого адвоката, который вел дело о реабилитации.

— Андрей Сергеевич, помните Ситникова?

— Сложно забыть.

— Он умер. Вчера, инфаркт.

Андрей молчал. Не знал, что сказать, что почувствовать.

— Вы там? — спросил адвокат.

— Да. Просто… думаю.

— О чем?

— О справедливости. О том, что она иногда приходит сама, без нашего участия.

— Вы рады?

— Нет. Не рад. Но и не огорчен. Он был частью прошлого. Прошлое закончилось.

Он положил трубку и вышел на крыльцо. Ситников умер. Человек, который сломал ему жизнь, который посадил за решетку, отнял профессию. Умер от инфаркта в шестьдесят три года, наверное, в какой-нибудь больнице, без семьи и друзей. Жалости не было. Но и торжества тоже. Только усталость и понимание: все, что было, осталось позади. Теперь важно только то, что впереди.

Впереди было много всего. Анечка на третьем курсе, мечтающая о хирургии, как папа. Петя в выпускном классе, готовящийся к ЕГЭ и мечтающий о чем-то своем, еще не определившийся. Катя с ее проектами по развитию села, которые теперь финансировались из городского бюджета. Работа, которая продолжалась: программа, команда, тысячи врачей по всей стране, миллионы пациентов.

— Ты когда на пенсию собираешься? — спросила Катя однажды.

— Никогда.

— Так не бывает.

— Бывает. Я буду работать, пока могу. Пока руки держат скальпель. А потом… а потом буду учить тех, кто будет держать скальпель вместо меня.

Она покачала головой:

— Ты неисправим.

— Это плохо?

— Это… ты. Я люблю тебя таким.

Андрею исполнилось пятьдесят в декабре — тихо, по-семейному, без пышных празднований. Катя испекла торт, дети приехали из столицы. Клавдии Петровны уже не было — она умерла три года назад, но на ее месте, в соседнем доме, жила теперь молодая семья, которая переехала из города. Тоже пришли, принесли подарок — самодельную разделочную доску (муж занимался столяркой).

— За вас, Андрей Сергеевич! — говорили они, поднимая рюмки. — За доктора! За человека!

Он слушал тосты, кивал, благодарил. Думал о том, что пятьдесят — это много. И мало одновременно. Много, потому что прожита целая жизнь, даже две: до тюрьмы и после. Мало, потому что впереди еще столько всего.

Ночью, когда гости разошлись и дети уснули, он вышел на крыльцо. Зима, мороз, звезды над головой — яркие, колючие, зимние. Снег скрипел под ногами, пахло дымом из трубы.

— Не спится? — Катя вышла следом, накинув шаль.

— Думаю.

— О чем?

— Обо всем. О жизни.

Она встала рядом, прижалась к нему.

— И что надумал?

— Что все правильно. Что я там, где должен быть. С теми, с кем должен быть.

— Это хорошие мысли.

— Да. Хорошие.

Они стояли так, глядя на звезды, и молчали. Молчание было полным, теплым — молчанием людей, которые прошли вместе долгий путь и знают, что пройдут еще столько же.

— Спасибо тебе, — сказал он наконец.

— За что?

— За все. За дом. За детей. За то, что дала шанс…