Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— Нюра мастерица была, — сказал дед уважительно. — Сама резьбу делала, представляешь? Муж ее еще в семидесятых помер, так она одна всю жизнь и прожила. И дом в порядке держала, и огород, и козу держала почти до самой смерти.

Андрей расплатился, попрощался и толкнул калитку. Она открылась с протяжным скрипом, и он пошел по дорожке, выложенной плоскими камнями, к крыльцу. Третий кирпич от ступенек… он нагнулся, подцепил, нашел ржавый ключ. Дверь открылась тяжело, с усилием, будто дом не хотел впускать чужака. Внутри пахло сухой пылью, старым деревом и чем-то еще — травами, что ли? На стенах висели пучки засушенных растений, на полках громоздились банки с чем-то непонятным, на подоконниках стояли горшки с мертвыми цветами.

Андрей прошел через сени в большую комнату. Печь, настоящая наша печь, беленая, с лежанкой. Стол, накрытый скатертью. Буфет с посудой за стеклянными дверцами. Кресло-качалка у окна. На стене старые фотографии в рамках: молодая женщина с толстой косой, она же постарше с маленькой девочкой на руках, та же девочка лет десяти в школьной форме. Он подошел ближе, всмотрелся. Девочка на фотографии была похожа на Катю: те же глаза, широко расставленные, тот же разлет бровей.

— Ну вот, — сказал Андрей вслух, и собственный голос показался неуместным в этой тишине. — Приехал.

Он сел в кресло-качалку, откинулся на спинку и вдруг понял, что засыпает. Тело гудело от усталости, от ледяной воды, от нервного напряжения. Глаза закрылись сами собой, и последнее, что он увидел перед тем как провалиться в сон — солнечный луч, падающий через пыльное стекло на выцветший половик.

Проснулся он от холода. Печь давно не топилась, и дом промерз насквозь, несмотря на мартовское солнце. Андрей встал, потянулся (спина ныла после кресла) и пошел осматривать хозяйство. Дрова были сложены в сарае аккуратными поленницами под навесом. Березовые, хорошо просушенные. Он натаскал в дом, растопил печь (спасибо деревенскому детству у бабки в другой области, не забыл еще как).

Пока печь разгоралась, обследовал кухню. Крупы в банках давно превратились в труху, сахар закаменел, но соль была хорошая, и подсолнечное масло в бутылке еще не прогоркло. В подполе нашелся запас картошки — сморщенной, проросшей, но съедобной — и банки с соленьями: огурцы, помидоры, грибы.

— Нюра, спасибо тебе, — сказал Андрей, вылезая из подпола с трехлитровой банкой огурцов.

Он сварил картошку, открыл огурцы, нашел в буфете початую бутылку водки и налил себе рюмку. За окном темнело, печь гудела, отдавая тепло, и впервые за четыре года Андрей почувствовал что-то похожее на покой. Он выпил за Нюру, которую никогда не видел. За Катю с дочкой. За Василия с его хлебом и мятыми купюрами. За себя — потому что выжил. Потому что вышел. Потому что почему-то оказался здесь, в этом теплом доме с резными наличниками, и мог просто сидеть, есть картошку с огурцами и никуда не торопиться.

Утром он занялся домом всерьез. Вымел пыль, выбросил мертвые цветы, перебрал запасы. В сарае нашел инструменты — старые, советские, но добротные: молоток, пилу, стамески, рубанок. Руки соскучились по работе, и Андрей взялся за калитку, которая совсем разболталась на петлях.

— Эй, мужик!

Он обернулся. У забора стояла женщина лет семидесяти, маленькая, сухонькая, в стеганой безрукавке и галошах на босу ногу. Смотрела настороженно, но с любопытством.

— Ты кто такой будешь?

— Андрей. Хозяйка разрешила пожить.

— Какая хозяйка? Катька, что ли?

— Да, Катерина.

— А сама где?

— В столице, наверное. Я не знаю точно.

Женщина подошла ближе, изучая его лицо.

— А ты ей кем приходишься?

— Никем, — честно сказал Андрей. — Помог ей на дороге, она в благодарность адрес дала.

— Помог — это как?

— Машина в реку упала. Я вытащил.

Глаза старухи округлились.

— Врешь.

— Не вру.

— А Катька как? Жива?

— Жива. Дочку родила. Прямо там, на берегу.

Старуха охнула, схватилась за сердце и неожиданно перекрестилась.

— Господи, помилуй. Дочку… Нюра бы порадовалась, Царствие ей Небесное. Она так внучку ждала, все говорила: Катька непутевая, замуж не идет, детей не рожает, помру — и некому дом оставить. А оно вон как вышло.

Старуху звали Клавдия Петровна, и она оказалась ближайшей соседкой, ее дом стоял через два участка. Вдова, трое детей разъехались по городам, живет одна, держит кур и кота Барсика. Все это она выложила за пять минут, попутно расспрашивая Андрея о нем самом. Он отвечал уклончиво, но она не отставала.

— А сам ты откуда?

— Из столицы.

— А чего в деревню приехал?

— Отдохнуть надо. Устал от города.

— Работаешь кем?

Андрей помедлил. Врать не хотелось, но и правду говорить тоже.

— Врачом работал. Сейчас на перепутье.

— А… — Клавдия Петровна понимающе кивнула. — Уволили, что ли?

— Вроде того.

— Ну ничего, отдохнешь, в себя придешь. Тут хорошо, тихо. Только скучно, конечно. Молодежи нет почти, одни мы, старики.

Она ушла, пообещав занести яйца от своих кур, и Андрей вернулся к калитке. Работал до вечера, пока не стемнело. Потом сварил макароны, найденные в глубине буфета, съел с огурцами, почитал при свече книгу (библиотека в доме оказалась отличная — старые собрания сочинений, которых давно не переиздают).

Дни потекли один за другим, похожие и разные. Андрей чинил забор, подлатал крышу, где протекало, вычистил колодец с помощью Клавдии Петровны (вернее, она командовала сверху, а он лазил вниз с ведром). Съездил в райцентр, купил на остатки денег крупы, муки, чая. Завел огород — Клавдия Петровна поделилась семенами, объяснила, что и когда сажать.

— Ты, Андрей, толковый мужик, — говорила она, наблюдая, как он копает грядки. — Руки откуда надо растут. Жена есть?

— Была. Развелась, когда я… Когда проблемы начались.

— Дура, значит. Хорошего мужика бросить из-за проблем — это надо уметь.

Он не стал объяснять, что жена не дура, а просто испугалась. Испугалась суда, позора, того, что скажут родители и коллеги. Она работала в той же больнице, в терапии, и когда Андрея арестовали, к ней стали относиться как к прокаженной. Развод был ее способом выжить, и он это понимал. Не простил, но понял. Детей у них не было, не успели, все откладывали на потом. Теперь Андрей думал, что это к лучшему.

К середине апреля он уже знал всех жителей Медовки — их оказалось двенадцать человек, если не считать дачников. Клавдия Петровна с курами и котом. Дед Федор, который возил его с автостанции, со своей женой Зинаидой (они держали корову и торговали молоком). Семья Платоновых — муж, жена и взрослый сын-инвалид, тихий парень, с которым случилось что-то на заводе в девяностые. Три одинокие старушки, похожие друг на друга как сестры, хотя сестрами не были. И странный мужик по имени Григорий, который жил на отшибе, ни с кем не общался и, по слухам, пил.

— Ты к Гришке не ходи, — предупредила Клавдия Петровна. — Он контуженный, с Афгана еще. Может и топор схватить, если что не так.

Андрей кивнул, но про себя отметил: посттравматическое стрессовое расстройство, вероятно отягощенное алкогольной зависимостью. Нужна помощь, а не изоляция. Но лезть к человеку, которого не просили, он не собирался.

В конце апреля позвонила Катя. Телефон — тот самый старый мобильник из колонии — Андрей зарядил в райцентре и вставил новую симку, самую дешевую, без интернета. Номер дала Клавдия Петровна, на случай чего. Она, видимо, передала Кате.

— Алло, это Андрей?

— Да, это Катя?

— Ну… которая в реку. Помнишь?

— Помню, конечно.

— Как ты там? Устроился?

— Устроился. Дом отличный, спасибо тебе.

— Это бабушкин. Я там выросла, каждое лето приезжала. Потом универ, работа, все закрутилось… Не была там два года.

— Я слышал. Тут соседка рассказала.

— Клавдия Петровна? Она еще жива?

— Живее всех живых. Командует мной как молодым бойцом.

Катя засмеялась, и смех у нее был хороший, теплый, живой.

— Слушай, я хотела спросить. Ты правда хирург?

— Был. Четыре года назад.

— Что случилось?

Андрей помолчал. По телефону сложнее, чем глядя в глаза.

— Я сидел. Вышел по УДО в тот день, когда тебя встретил.

Тишина. Он ждал, что она положит трубку, или испугается, или начнет расспрашивать с недоверием. Но Катя только выдохнула:

— За что?

— Прооперировал пациента без документов. Нелегала. Он умирал, а начальство велело отказать.

— И ты не отказал.

— Не отказал.

Снова тишина, но другая — думающая.

— Знаешь, — сказала Катя медленно, — я почему-то не удивлена. Ты, когда меня из машины вытаскивал… я видела твои глаза. Ты не раздумывал ни секунды. Просто делал, что надо.

— Профессиональный рефлекс.

— Нет. Это характер. Рефлекс — это когда ногой дергаешь, если по коленке стукнут. А ты выбрал. Мог пройти мимо, мог скорую дождаться, мог много чего. Но ты полез в воду.

Андрей молчал. Слова застряли где-то в горле.

— Как дочка? — спросил он наконец.

— Хорошо. Анечка. Здоровая, кричит по ночам, ест как не в себя. Врачи говорят, все в порядке, никаких последствий.

— Рад слышать.

— Андрей… — Она запнулась. — Спасибо тебе. Я не знаю, как сказать правильно. Ты нам жизнь спас. Обеим.

— Ты мне тоже. Дом дала, когда идти некуда было.

— Это разве сравнишь?

— Для меня — да.

Она помолчала, и он слышал в трубке детский писк на заднем плане.

— Я приеду летом, ладно? Хочу тебя познакомить с Анечкой нормально, не на носилках в скорой.

— Приезжай. Буду ждать.

Он положил трубку и долго сидел неподвижно, глядя в окно. За стеклом распускалась яблоня — та, что у забора, самая старая. Белые цветы, нежный запах, гудение пчел. «Красиво, — подумал Андрей. — Оказывается, мир все еще может быть красивым».

Май принес тепло и работу. Огород требовал внимания, дом — ремонта, и Андрей трудился с утра до ночи, падая в постель без сил и без снов. Это было хорошо. Когда работаешь руками, меньше думаешь, меньше вспоминаешь. Тюремные коридоры, камера на шестерых, запах хлорки и пота, лица, которые лучше забыть…

В деревне его приняли — не сразу, с настороженностью, как принимают любого чужака, но постепенно. Он чинил Клавдии Петровне курятник, помог деду Федору с трактором, посмотрел сына Платоновых (тот жаловался на боли в спине, а местный фельдшер приезжал раз в месяц, и толку от него было мало).

— Грыжа, — сказал Андрей, ощупав поясницу. — Небольшая, но нужен снимок и консультация невролога. Могу дать направление. То есть… не могу. Я не практикую сейчас.

— А чего не практикуешь? — спросил Платонов-старший, крепкий мужик лет пятидесяти, весь в наколках с девяностых.

— Лицензию отобрали.

— За что?

— Спасал того, кого не положено было спасать.

Платонов хмыкнул, почесал бритый затылок.

— Ну, это мы понимаем. Бывает. Ты, главное, Лёхе помоги, а бумажки — это ерунда.

Андрей написал рекомендации, объяснил упражнения, договорился с фельдшером, чтобы тот организовал направление к неврологу. Платоновы расплатились молоком и мясом — зарезали поросенка, которого держали на откорме.

— Деньги не возьмешь?

— Не возьму. Я не имею права брать за медицинские услуги.

— А за совет?

— За совет тем более.

Платонов усмехнулся:

— Ну тогда бери едой. Еда — она не деньги.

К июню о нем знала вся округа. Люди стали приходить — сначала из Медовки, потом из соседних деревень. Старухи с давлением, мужики с радикулитом, женщины с «тут болит, а тут ноет, а еще голова кружится». Андрей принимал на веранде, осматривал, давал рекомендации, писал записки для фельдшера.

— Ты бы оформился как-нибудь, — сказала Клавдия Петровна. — Открыл бы пункт какой-нибудь. Тут доктора нормального сто лет не было.

— Не могу. Лицензия нужна, а мне ее не дадут.

— Почему?

— Судимость.

Она вздохнула:

— Ну и порядки. Человек людям помогает, а ему нельзя. Где логика?

Логики не было. Андрей это понимал лучше, чем кто-либо. Система работала так: один раз оступился — и все, клеймо на всю жизнь. Не важно, за что оступился. Не важно, что спас человеку жизнь. Суд сказал «виновен», и этого достаточно. Он старался не думать о медицине. Выключил в себе хирурга, как выключают свет, щелчком. Но руки помнили. Руки скучали по работе. По тому ощущению, когда держишь чью-то жизнь на ладони и знаешь, что можешь ее удержать.

Катя приехала в середине июня, когда зацвел шиповник у забора. Андрей копал картошку — раннюю, первую, мелкую еще, но вкусную невероятно, — когда услышал шум машины. Выпрямился, вытер руки о штаны и увидел белый внедорожник у ворот. Из машины вышла Катя. Изменилась за три месяца: похудела, постройнела, волосы подстригла короче. В руках — детское кресло с Анечкой.

— Привет, — сказала она, улыбаясь. — Я обещала познакомить.

Андрей подошел, заглянул в кресло. Ребенок спал: маленькое личико, кулачки сжаты, губы сложены бантиком.

— Выросла, — сказал он тихо.

— Три месяца. Уже переворачивается, представляешь? Врачи говорят, опережает развитие.

Он помог ей занести вещи. Она привезла полную машину: продукты, детские принадлежности, какие-то коробки. Ходила по дому, трогала вещи, гладила стены.

— Я тут десять лет не была, — сказала она тихо. — С тех пор как бабушка заболела и переехала ко мне в столицу. Думала, приеду — расплачусь. А сейчас стою и чувствую… покой. Странно, да?

— Не странно. Хороший дом.

— Ты его оживил. Я по фотографиям Клавдии Петровны видела — она в мессенджеры научилась, присылает отчеты. Забор, крыша, веранда… Спасибо тебе.

— Это тебе спасибо. Ты дала крышу над головой, когда мне идти было некуда…