Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— Что именно?

— Все.

Она улыбнулась и поцеловала его в щеку. Анечка засмеялась и тоже потянулась — целоваться или мазать торт, непонятно.

Вечером, когда гости разошлись и деревня затихла, они сидели на крыльце бабушкиного дома — теперь уже их дома, летнего, дачного, родового гнезда для Анечки и всех детей, которые, может быть, еще будут. Звезды горели над яблонями, где-то кричала сова, пахло сеном и догорающим костром.

— Знаешь, — сказала Катя тихо, — бабушка всегда говорила: судьба — она как река. Несет туда, куда надо, только не сопротивляйся.

— Мудрая была женщина.

— Была. Я жалею, что ты ее не застал.

— Может, еще застал. Через тебя. Через этот дом.

Она прижалась к нему, и он обнял ее, и они смотрели на небо, и все было хорошо. Не идеально — идеально не бывает. Впереди были трудности, работа, деньги, бытовые мелочи, ссоры и примирения. Но это была жизнь — настоящая, теплая, его жизнь. Заработанная, выстраданная, подаренная. И он был благодарен за каждый ее день.

Год спустя Андрей оперировал снова — сложный случай, разрыв аорты, пациент на волоске. Восемь часов у стола, руки не дрожали ни разу. Вышел из операционной, Катя ждала в коридоре с термосом кофе и бутербродами.

— Как он?

— Будет жить.

— Ты устал?

— Смертельно. Но счастлив.

Она протянула ему кофе, и он взял, и сделал глоток, и почувствовал, как усталость отступает. Не исчезает, просто становится фоном, привычным шумом тела, которое честно отработало свои часы.

— Анечка с Клавдией Петровной, — сказала Катя. — Я звонила полчаса назад, они пекут блины и смотрят мультики.

— Одновременно?

— Ну, Клавдия Петровна печет, а Анечка смотрит. И командует.

Андрей улыбнулся. Их дочь (он уже привык думать о ней как о дочери без всяких оговорок) росла командиршей. В свои два года она точно знала, чего хочет, и умела этого добиваться. Характер, говорила Катя. Ремезовский характер, отвечал он, хотя по крови Анечка была ему никем.

Они шли по больничному коридору, гулкому, пустому в этот поздний час, и Андрей думал о том, как изменилась его жизнь за последний год. Клиника, куда он устроился после реабилитации, оказалась хорошим местом. Небольшая, частная, но с приличным оборудованием, и главное — с нормальным руководством. Главврач, Сергей Николаевич, был из тех редких начальников, которые ценят результат, а не бумажки.

— Я читал про твое дело, — сказал он на собеседовании год назад. — Впечатлен.

— Чем именно?

— Тем, что ты не сломался. Четыре года — это много. Большинство после такого уходит из профессии.

— Я не мог уйти. Это… часть меня.

Сергей Николаевич кивнул, будто и не ожидал другого ответа.

— Работай. Покажи, что умеешь.

Андрей показал. За год провел больше сотни операций: от рутинных аппендицитов до сложнейших случаев, которые другие хирурги отказывались брать. К нему стали направлять пациентов из других клиник, приглашать на консилиумы. Репутация восстанавливалась — медленно, по кирпичику, но восстанавливалась.

— Ты знаешь, что о тебе пишут в интернете? — спросила как-то Катя.

— Нет. И не хочу знать.

— Зря. Там хорошее пишут. «Врач от Бога», «золотые руки», «спас, когда все отказались». Целый форум есть, где бывшие пациенты благодарят.

— Это приятно. Но не важно.

— Что тогда важно?

Он подумал.

— Что завтра я снова пойду на работу. И послезавтра. И через год. Что я могу делать то, что умею. Что меня не остановили.

Катя обняла его тогда, крепко, молча, и он понял, что она понимает.

Теперь, год спустя, они ехали домой по ночной столице, пустой, умытой недавним дождем. Катя за рулем, Андрей рядом, откинув голову на подголовник. Фонари мелькали за окном, как кадры из чужого фильма.

— Я договорилась с Клавдией Петровной, — сказала Катя. — Она остается до утра. Можем выспаться.

— Роскошь.

— Ага. Царская.

Они засмеялись — тихо, устало, по-семейному. Эти маленькие радости — выспаться, поесть нормально, посидеть вдвоем без детского крика — стали ценнее любых больших удовольствий. Родительство меняло приоритеты.

Дома Андрей первым делом заглянул в детскую. Анечка спала, разметавшись по кроватке, обняв плюшевого медведя, которого она называла Миха и с которым не расставалась ни на минуту. В соседней комнате похрапывала Клавдия Петровна. Она приезжала в столицу регулярно — помогать с внучкой, хотя Анечка была ей такой же внучкой, как Андрею дочерью.

— Иди спать, — шепнула Катя. — Я еще посижу немного.

Он кивнул, поцеловал ее в макушку и пошел в спальню. Разделся, лег, закрыл глаза и мгновенно провалился в сон. Глубокий, без сновидений, как после хорошо сделанной работы.

Утром его разбудил звонок. Незнакомый номер, столичный.

— Андрей Сергеевич Ремезов?

— Да.

— Вас беспокоит Министерство здравоохранения. Не могли бы вы подъехать сегодня к четырнадцати часам? Есть разговор.

Он сел в кровати, протирая глаза.

— Какой разговор?

— Это лучше обсудить лично. Адрес продиктовать?

Министерство встретило его гулкими коридорами и запахом старых бумаг. Андрей шел за секретаршей, молодой девушкой на каблуках, и чувствовал себя неуютно. Последний раз он был в государственном учреждении на суде, и воспоминания были не из приятных.

Кабинет заместителя министра оказался большим, светлым, с портретом президента на стене и видом на реку. За столом сидел мужчина лет пятидесяти — седой, подтянутый, в дорогом костюме.

— Андрей Сергеевич, — он встал, протянул руку. — Рад познакомиться. Меня зовут Павел Дмитриевич Харитонов.

— Взаимно.

— Присаживайтесь. Чай? Кофе?

— Кофе, если можно.

Пока секретарша колдовала над кофемашиной, Харитонов разглядывал Андрея — спокойно, оценивающе, как хирург разглядывает снимок перед операцией.

— Вы, наверное, удивлены, — сказал он наконец.

— Есть немного.

— Я объясню. Мы — то есть Министерство — следим за вашей историей уже давно. С момента пересмотра дела. Ваш случай… показательный.

— В каком смысле?

Харитонов побарабанил пальцами по столу.

— Система несовершенна. Мы это знаем. Хороших врачей выдавливают, плохие — остаются. Бюрократия, коррупция, личные связи. Вы стали жертвой всего этого. И при этом не сломались. Вернулись, работаете, спасаете людей.

— Я просто делаю свою работу.

— Именно. Просто делаете. В этом и ценность.

Секретарша принесла кофе — густой, ароматный, в тонкой фарфоровой чашке. Андрей сделал глоток, ожидая продолжения.

— У нас есть программа, — сказал Харитонов. — Пилотный проект. Мобильные медицинские бригады для сельской местности. Квалифицированные врачи, современное оборудование, регулярные выезды в районы, где нет нормальной медицины. Финансирование центральное, бюрократия — минимальная.

— И вы хотите…

— Хотим предложить вам возглавить одну из бригад. Ваша территория. Медовка и окрестности — около тридцати населенных пунктов. Вы там уже работаете неофициально. Мы предлагаем сделать это официально.

Андрей молчал. Предложение было неожиданным и заманчивым.

— Условия? Зарплата достойная, не обидим. График гибкий: неделя в поле, неделя в столице. Операционная практика сохраняется, в клинике останетесь на полставки. Команду наберете сами: терапевт, медсестры, фельдшер. Машину дадим, оборудование по списку.

— Почему я?

Харитонов улыбнулся впервые за весь разговор.

— Потому что вы уже это делаете. Бесплатно, в свободное время. Потому что вас там знают и вам доверяют. И потому что вы не карьерист. Вам не нужен кабинет в министерстве или звание. Вам нужно лечить людей. Таких врачей мало.

Андрей допил кофе, поставил чашку на блюдце.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Неделя вас устроит?

— Устроит.

Они попрощались рукопожатием, и Андрей вышел из министерства в серый столичный полдень. Голова гудела от мыслей. Вечером он рассказал Кате. Она слушала молча, не перебивая, накручивая на палец прядь волос (ее привычка, когда она думала о чем-то серьезном).

— И что ты решил? — спросила она, когда он закончил.

— Пока ничего. Хотел с тобой посоветоваться.

— Со мной?

— Ты — моя семья. Это касается нас всех…