Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— Но вы дали ему шанс.

— Все заслуживают шанса.

Лето было жарким и урожайным. Анечка бегала по саду, собирая яблоки-падалицу и пытаясь накормить ими соседского кота. Катя писала диссертацию (она решила поступить в аспирантуру по экономике, темой стало развитие сельских территорий). Материала было более чем достаточно.

— Ты превращаешься в сельскую жительницу, — подшучивал Андрей.

— А ты — в земского врача. Мы квиты.

Они были счастливы тем особенным, негромким счастьем, которое приходит, когда перестаешь его искать. Когда просто живешь, работаешь, любишь, и все складывается само собой.

В августе позвонил Игорь Викторович, тот самый адвокат, который вел дело о реабилитации.

— Андрей Сергеевич, у меня новости. Ситников, помните его?

— Сложно забыть.

— Его осудили. Три года условно. Немного, конечно, но с должности сняли, лицензию отобрали. Он больше никому не навредит.

Андрей сидел на крыльце, слушая гудки отбоя. Ситников, главный врач, который сломал ему жизнь. Который выгнал из профессии, посадил за решетку, отнял четыре года. Он ждал, что почувствует удовлетворение. Или злорадство. Или хотя бы облегчение. Но не чувствовал ничего. Пустота — и все.

— Ты в порядке? — спросила Катя, выходя на крыльцо.

— Да. Просто… думаю.

— О чем?

— О справедливости. О том, что она все-таки существует. Иногда. С опозданием, но существует.

Она села рядом, взяла его за руку.

— Ты жалеешь? О чем-нибудь?

Он подумал. Тщательно, честно, как всегда делал, когда речь шла о важных вещах.

— Нет. Ни о чем. Если бы не тюрьма, я бы не вышел в тот день. Не встретил бы тебя. Не приехал бы сюда. Не нашел бы… вот это все.

— Так ты говоришь, что тюрьма была благом?

— Нет. Тюрьма была злом. Но из зла иногда вырастает добро. Не потому что зло хорошее, а потому что мы умеем превращать.

— Мы?

— Люди. Ты, я, Клавдия Петровна, Григорий. Все.

Она прижалась к нему, и они долго сидели молча, глядя, как темнеет небо над яблонями.

Осень пришла золотая, теплая, будто природа решила напоследок согреть землю перед зимой. Анечка пошла в детский сад — сельский, маленький, на пятнадцать детей — и каждый вечер рассказывала о своих приключениях. О мальчике Пете, который дергал ее за косички. О воспитательнице Марине Сергеевне, которая читает сказки смешным голосом. О котенке, который живет во дворе и любит молоко.

— Папа, а давай котенка заберем?

Андрей смотрел на нее, на эту маленькую девочку с серьезными глазами и материнской улыбкой, и не мог отказать. Котенка назвали Рыжиком. Он был, конечно, не рыжий, а полосатый, но Анечка решила, что Рыжик — хорошее имя, и спорить с ней было бесполезно.

— У нас теперь полный комплект, — сказала Катя, глядя, как дочь таскает котенка по комнате. — Дом, сад, ребенок, кот. Осталось только собаку завести.

— Давай подождем до весны.

— Трусишь?

— Здраво оцениваю силы.

К ноябрю программа мобильной медицины заработала в полную силу. К бригаде Андрея присоединились еще две. Харитонов из министерства звонил регулярно, интересовался результатами, обещал расширение финансирования.

— Вы создали модель, — сказал он однажды. — Работающую модель. Теперь главное — масштабировать.

— Главное — не потерять качество при масштабировании, — ответил Андрей.

— Для этого вы и нужны.

Он не думал о себе как о создателе чего-то большого. Просто делал свою работу: лечил людей, учил молодых врачей, строил систему, которая работала. Система была простой: относиться к каждому пациенту как к человеку, а не как к номеру в очереди. Слушать, смотреть, думать. Не прятаться за бумажками и протоколами.

— Вы идеалист, — сказал ему однажды Костя, тот самый молодой терапевт.

— Может быть.

— И при этом — практик. Как вы это совмещаете?

Андрей пожал плечами:

— Идеализм — это не про воздушные замки. Это про веру в то, что можно лучше. И готовность работать, чтобы сделать лучше.

Зима пришла рано, в конце ноября, засыпав деревню снегом по самые окна. Андрей топил печь — ту самую, Нюрину, которая стала теперь его, — и смотрел, как пляшут языки пламени за чугунной дверцей. В комнате было тепло, пахло дровами и яблочным пирогом, который Катя научилась печь по бабушкиному рецепту. Анечка играла на полу с Рыжиком, пытаясь надеть на него кукольную шляпу.

— Папа, смотри! Рыжик теперь принцесса!

— Вижу! Красивая принцесса!

Катя вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Пирог готов! Будешь?

— Обязательно!

Они сели за стол — втроем, вчетвером с котом, который тоже претендовал на кусок. За окном мела метель, качались голые ветки яблонь, скрипел старый забор. А в доме было тепло, светло и спокойно.

— Знаешь, — сказала Катя, откусывая пирог, — я тут подумала. Про дом.

— Что именно?

— Надо бы пристройку сделать. Еще одну комнату.

— Зачем?

Она посмотрела на него тем особым взглядом, который он научился понимать за два года вместе.

— Затем.

Он замер с куском пирога в руке.

— Ты?..

— Угу. Точно. Три теста. Все положительные.

Анечка подняла голову от кота.

— Мама, что такое «положительный»?

— Это значит «да», солнышко.