Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— Это мы не можем выбрать.

— Почему?

— Потому что так устроена жизнь.

Андрей смотрел на них, на свою жену, на свою дочь, накатывающую на кота кукольную шляпу, и чувствовал, как что-то переворачивается внутри. Не новое чувство — он испытывал его и раньше, когда держал на руках новорожденную Анечку на берегу той реки, когда стоял перед судьей в ожидании приговора, когда вошел в этот дом впервые. Чувство, которое не имело названия, но которое можно было бы описать как «все правильно».

— Иди сюда, — сказал он Кате, и она пересела к нему, прижалась, положила голову на плечо.

— Ты рад?

— «Рад» — это слабое слово.

— А какое сильное?

Он думал. Думал о том, что три года назад вышел из тюрьмы без денег, без работы, без будущего. Думал о ледяной воде, о крике новорожденной девочки, о словах «если тебе некуда идти, поезжай туда». Думал о доме с резными наличниками, о Клавдии Петровне и ее курах, о Григории, который научился снова разговаривать с людьми. О пациентах, которых спас за эти годы, — десятках, сотнях. О команде, которую собрал. О работе, которая имела смысл.

— Счастье, — сказал он наконец. — Это слово — счастье.

Весной родился сын. Назвали Петром, в честь Катиного деда, который прошел войну, вернулся, прожил еще сорок лет и умер в один день с Нюрой, своей женой.

— Петр Андреевич Ремезов, — говорила Катя, глядя на спящего младенца. — Звучит солидно.

— Звучит правильно.

Анечка приняла брата со скептицизмом: он оказался не сестричкой, и это было обидно. Но потом, когда Петя впервые улыбнулся ей беззубой младенческой улыбкой, она сдалась.

— Ладно, — сказала она снисходительно. — Пусть будет братик. Но драться я ему не дам.

Жизнь продолжалась — та самая жизнь, которую Андрей заново обрел в тот мартовский день на обочине трассы. Он работал, лечил, учил. Катя защитила диссертацию, получила предложение преподавать в столичном вузе раз в неделю, без отрыва от семьи. Анечка пошла в школу, Петя пошел в детский сад. Рыжик растолстел и облысел на одном боку, но продолжал считать себя принцессой. Клавдия Петровна дожила до девяноста и умерла тихо, во сне, с улыбкой на лице. Ее хоронили всей деревней, и Андрей нес гроб вместе с Платоновым и дедом Федором, который плакал не стесняясь.

— Хорошая была женщина, — сказал он после. — Настоящая.

— Настоящая, — согласился Андрей.

Григорий женился — неожиданно для всех, в том числе для себя. На вдове из соседней деревни, тихой женщине с добрыми глазами, которая приходила к Андрею с давлением и осталась ухаживать за контуженным ветераном. Любовь — странная штука, она не спрашивает разрешения.

Программа мобильной медицины разрослась на пятнадцать регионов. Андрей уже не возглавлял одну бригаду, он координировал весь проект, ездил по стране, обучал врачей, выбивал финансирование. Но раз в месяц обязательно возвращался в Медовку, садился на крыльцо бабушкиного дома и смотрел на яблони.

— Ты изменился, — сказала ему как-то Катя.

— В какую сторону?

— В хорошую.

— Ты стал… мягче. Спокойнее.

— Постарел.

— Помудрел.

Он не спорил. Мудрость — если это была мудрость — пришла через боль. Через тюрьму, через несправедливость, через годы, когда казалось, что жизнь кончена. Через встречу с Катей на берегу реки, через дом с резными наличниками, через работу, которая имела смысл.

Иногда его спрашивали журналисты, коллеги, студенты: как он справился? Как не сломался? Как нашел силы начать заново?

— Я не искал силы, — отвечал он. — Я просто делал что умел. Шаг за шагом. День за днем.

— Но это же трудно?

— Трудно. Но другого пути нет.

В последний вечер того лета — лета, когда Пете исполнилось пять, а Анечке девять, — Андрей сидел на веранде и смотрел на закат. Катя была рядом, дети играли в саду, Рыжик дремал на перилах. Обычный вечер, обычная семья, обычное счастье.

— О чем думаешь? — спросила Катя.

— О том, что все правильно.

— Опять?

— Опять.

Она засмеялась и прижалась к его плечу.

— Ты странный человек, Андрей Ремезов.

— Знаю.

— И я тебя люблю.

— Знаю.

Солнце садилось за яблонями, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то кричали птицы, где-то лаяла собака, где-то проезжала машина. Жизнь продолжалась, та самая жизнь, которая началась заново в тот мартовский день на обочине трассы. И она была хороша. Не идеальна — идеального не бывает. Но хороша. Заработана, выстраданная, выбранная. Такая, какой должна быть.

Андрей закрыл глаза и улыбнулся. Он был дома. И дом этот — не только стены с резными наличниками, не только сад с яблонями и скрипучая калитка. Дом был в людях, которые его окружали. В Кате, которая засыпала рядом каждую ночь. В детях, которые называли его папой. В пациентах, которые верили ему. В коллегах, которые шли за ним.

Осень принесла новые заботы. Петя пошел в подготовительную группу и вернулся с первого дня с расквашенным носом — подрался с мальчишкой из-за машинки.

— Он первый начал! — заявил сын, размазывая слезы по щекам.

— Это не оправдание, — сказал Андрей, обрабатывая ссадину. — Драка — последний аргумент.

— А какой первый?

— Слова. Договориться.

— А если не хочет договариваться?

Андрей вздохнул. Педагогика — это было сложнее хирургии. В хирургии есть четкие протоколы: разрезал, зашил, выздоровел. А в воспитании сплошные серые зоны.

— Тогда уходи. Не трать силы на тех, кто не слышит.

— Но он забрал мою машинку!

— Машинка — это вещь. Ее можно заменить. А ты один. Тебя заменить нельзя.

Петя задумался серьезно, насупив брови — совсем как Катя, когда она решала сложную задачу.

— Папа, а ты дрался когда-нибудь?

— Дрался. Давно, в школе.

— И что?..