«Кто здесь хозяйка?»: какой документ нотариус показал любовнице вместо ключей

Елена сидела на своем любимом подоконнике. Широкая, чуть шероховатая поверхность, нагревшаяся за солнечный и, несмотря на мороз, ясный день, потихоньку отдавала ей свое тепло. Это было особенно приятно после ледяного сидения в трамвае, а потом забега от остановки до дома. Было так удобно и уютно сидеть на этом большом, больше похожем на стол, подоконнике, подсунув под спину небольшую подушечку. Внизу расстилался город, до стерильности чистый и свежий, как будто только что созданный, такой, каким город может быть только зимним морозным днем, если смотреть на него сверху, с высоты седьмого этажа.

Яркие лучи солнца, которые словно забыли, что на календаре февраль, а не апрель, лились сверху щедрым потоком, делая сверкание свежего снега вовсе уж нестерпимым для глаз. Лена потянулась под теплым солнечным светом, привычно глянула на часы и вдруг выпрямилась, пораженная простой мыслью: «Господи, неужели я могу теперь сидеть вот так в любое время, когда захочу, и вообще делать все, что мне придет в голову? Это просто невероятно!» То, что произошло несколько часов назад, до сих пор с трудом укладывалось в ее голове.

Услышанное и увиденное ошеломило, удивило ее, и не только ее саму, надо сказать. Лена легко спрыгнула с подоконника и пошла по квартире, заглядывая в каждый угол, придирчиво осматривая карнизы, предметы мебели, книги, картины, трогая гардины, висящие на окнах. Все это казалось ей каким-то новым, удивительным, незнакомым, как будто она не прожила в этой удивительной квартире почти пять лет и не стирала эти самые портьеры каждый месяц, снимая и снова вешая их на четырехметровой высоте с риском для жизни.

Как будто каждая книга, стоящая в огромных стеллажах, не вытаскивалась регулярно и не протиралась специальной тряпочкой со всех сторон. Глядя на книги, Лена вдруг весело улыбнулась, вспомнив, сколько раз уборка затягивалась из-за того, что она, взяв в руки очередной тяжелый, пахнущий стариной том, из любопытства открыв, чтобы просто пробежать глазами несколько строчек или посмотреть иллюстрацию, «залипала» в книге на неопределенное время, напрочь забыв про уборку.

Почему-то тяжелая, звенящая при каждом движении люстра, висящая на потолке самой большой комнаты, выглядела так, словно появилась здесь только что к ее изумлению, а не висела все эти годы, доводя Лену до отчаяния обилием хрустальных подвесок, каждую из которых нужно было раз в полгода снять, вымыть в специальном растворе, высушить и повесить назад, опять же отчаянно балансируя на стремянке под потолком небывалой высоты.

И многочисленные тонкие хрустальные фужеры, рюмки и стаканы, не уступающие блеском зимним освещенным солнцем сугробам, стояли за стеклянной дверцей буфета какие-то незнакомые. А ведь она регулярно вытаскивала их со стеклянных полок и ставила назад, каждый раз в ужасе замирая от неосторожного движения. До сих пор она помнила, какой скандал разразился, когда однажды она все же уронила парочку на пол.

А теперь она может перебить их все и не услышать в свой адрес ни одного упрека. А еще она может совершенно спокойно перевесить картины. Чудный цветочный натюрморт, который так и просится на солнечный свет, она наконец-то перетащит из прихожей в гостиную, а ужасный, пугающий мрачностью и унылым сюжетом пейзаж с темным парусником, похожим на призрак, — вообще убрать с глаз долой. А еще она может наконец избавиться от этих чертовых гераний с их липким навязчивым запахом и бесконечным мусором из засохших цветочков и листиков, которые неутомимо осыпались, стоило только подмести или помыть пол.

Устав от революционных идей, Лена забралась с ногами на светло-бежевый огромный диван, занимающий чуть ли не третью часть гостиной, и снова невольно усмехнулась. Это раньше светлое чудище было неприкосновенной святыней, и садиться на него можно было только предварительно приняв ванну и надев чистую одежду. А теперь она вправе обращаться с диваном как с предметом для лежания и сидения, а не как с музейным экспонатом. Вот сейчас вообще пойдет, нальет себе огромную кружку сладкого чая с лимоном, вернется в гостиную и усядется назад с этой самой кружкой в руках. Раньше даже подумать об этом было бы преступлением, а теперь она может сделать это в любой момент. Потому что все, что ее окружает: все эти фужеры, диваны, картины и книги, портьеры, подоконники — вся эта огромная невероятная квартира со всем ее содержимым теперь принадлежит ей, Лене.

Она откинулась на спинку и медленно обвела взглядом просторную комнату. Наконец глаза остановились на небольшом портрете. Женщина лет тридцати, изображенная на нем, не смотрела на зрителя прямо и держала голову чуть повернутой вбок, отчего взгляд прозрачных серо-голубых глаз казался устремленным куда-то в пространство, а куда именно — знала только его обладательница. Изображенная на портрете была настоящей красавицей, но не современной, броской, примитивной, понятной любому. Это была красота не здешняя, не принадлежащая ни нашей эпохе, ни нашему времени. Точеные тонкие черты лица, высокий гладкий лоб, длинные ресницы, которые, казалось, бросали легкие тени на скулы, удлиненный разрез глаз, совсем небольшие, но при этом четко очерченные губы и, как венец, корона — высокая прическа из пышных скрученных между собой прядей темных волос.

Если бы Ленка прочитала такое описание в книге, то подумала бы, что это обычное художественное преувеличение автора. Ну, в самом деле, что стоит человеку, владеющему литературным языком, взять и сделать свою героиню ослепительной красавицей, наделив ее всеми мыслимыми и даже немыслимыми чертами и качествами? Но дело в том, что висящий на стене портрет не лгал и не преувеличивал. Женщина, изображенная художником, и в жизни была невероятно красива. Лена знала это, потому что несколько лет жила с ней, что называется, бок о бок, и видела чуть ли не каждый день. Правда, когда жизнь свела их, она была уже гораздо старше, чем на портрете. Но время над некоторыми людьми не особо властно, и с годами эта красота стала лишь зрелее, увереннее, обрела особое достоинство и значимость, не особо нужные в молодые годы.

Лена внимательно вгляделась в лицо на портрете. Пожалуй, это единственное, что ей не кажется сегодня незнакомым.

— Ну, Екатерина Александровна, вы, конечно, отмочили, — вдруг произнесла Лена, продолжая глядеть на портрет, и вдруг, поддавшись какому-то порыву, вскочила на ноги и присела в шутливом реверансе…