Как случайная встреча в глухом лесу перевернула жизнь старого егеря
Сентябрь 2019 года, северный лес, участок номер 17. Лесник Максим Сергеевич Ковалев обходил свою территорию, проверяя просеки и старые охотничьи избушки. Работал один, как обычно в эти дни.
Шел уже четвертый час по звериной тропе, когда вдруг почувствовал странный запах. Дым. И еще что-то сладкое, медовое.
Максим остановился, прислушался внимательно. Впереди гудели пчелы. Громко.
Много пчел. По картам здесь никаких пасек не значилось. Участок считался диким, необжитым.
Он свернул с тропы в густую чащу молодых елей, продирался сквозь колючие ветки минут тридцать, пока не вышел на поляну. То, что он увидел, заставило его замереть в изумлении. Перед ним стояли десятки ульев, выстроенных неровными рядами.
Небольшая деревянная изба с покосившейся крышей. Навес из досок и ржавого шифера. Старая медогонка под брезентом.
И всюду пчелы. Тысячи пчел, создающих непрерывный гул. Но хуже всего было другое.
Забор вокруг пасеки был частично разрушен, словно его таранил грузовик. Несколько ульев лежали на боку, разворочены и опустошены. Вокруг них в мягкой земле отпечатались следы.
Огромные, с когтями. Медведь. Причем след свежий.
Из избы вышла женщина. Максим сначала не понял, сколько ей лет. Тридцать или пятьдесят.
Худая, изможденная, в выцветшем синем платье и старых резиновых сапогах. Волосы выгоревшие, почти белые, собраны в небрежный хвост. Лицо загорелое, обветренное.
Но глаза серые, пронзительные, настороженные. В руках она держала дымарь, из которого вился белый дым. Увидев лесника в форменной куртке с шевронами лесной службы, женщина замерла.
На ее лице мелькнул страх. Не удивление, не радость от встречи с человеком после долгой изоляции. Именно страх.
Максим медленно снял фуражку, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе. «Здравствуйте. Я участковый лесник».
«Обход делаю. Пасека ваша?» Женщина молчала долгих пять секунд, изучая его взглядом.
Потом едва заметно кивнула. «Моя. Елена Андреевна Рыбакова».
«Живу здесь». Голос был тихим, хриплым, будто она отвыкла разговаривать. Максим огляделся внимательнее.
Картина была безрадостной. Три улья разворочены полностью, мед растекся по земле золотыми лужами, в которых копошились раненые пчелы. Забор повален метров на пятнадцать.
Крыша избы провалилась в одном углу, сквозь дыры виднелось ржавое железо. Медогонка стояла на трех ножках вместо четырех, опасно накренившись. Тропинка к ручью, который журчал метрах в пятидесяти, заросла бурьяном по пояс.
Максим понял сразу — одной женщине здесь не выжить. Особенно с медведем, который повадился сюда ходить. «Помощь нужна?» — спросил он прямо, без обиняков.
Елена посмотрела на него долго. В её глазах боролись две эмоции — надежда и страх. Надежда победила.
«Нужна», — призналась она тихо. «Медведь приходит каждую ночь. Ещё три улья разворотит, и всё, конец пасеки».
«Медогонку починить не могу, тяжёлая. Тропу к воде расчистить нет сил. Одна я тут», — голос её дрогнул.
«Три года уже». Три года одна в глухом лесу? Максим не показал удивления, хотя внутри всё сжалось.
Что могло заставить женщину так бежать от мира?
