Ловушка с командировкой сработала: жена узнала правду о ночной жизни дома

Неужели какой-то мужчина пробрался в мой дом и переодевался в спальне моего мужа? Или Тамара тайком приводила кого-то? Тысячи вопросов кружились в моей голове, но женская интуиция подсказывала мне, что в этом, казалось бы, мирном доме скрывается страшная тайна. Держа в руках улику, я глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки и не дать панике отразиться на лице.

Я спрятала находку в карман куртки, висевшей на вешалке, и вошла в кухню, где Тамара хлопотала у плиты, помешивая борщ. Тамаре было за пятьдесят: полная фигура, добродушное лицо с морщинами, хранящими следы времени. Она работала у нас почти шесть лет.

С того дня, как я привезла Кирилла из больницы, она ухаживала за ним, как за родным сыном. Я никогда не слышала от нее ни одной жалобы. Могла ли такая простая, честная женщина делать что-то непристойное за моей спиной? Я прислонилась к дверному косяку и спросила мягким, но испытующим тоном:

— Тамара, сегодня к нам кто-нибудь приходил? Может, кто-то из ваших родственников из деревни приезжал?

Тамара вздрогнула и обернулась. Торопливо вытирая руки о передник, она добродушно улыбнулась:

— Нет, что вы, хозяйка! Вы были на работе, а я тут прибиралась да за Кириллом присматривала. Дверь весь день на замке была, никто не заходил. Да и родня моя в деревне сейчас занята, не посмеют вас беспокоить.

Ее взгляд был чист и открыт, без малейшего смущения или уклончивости. Я знала ее характер: она меня побаивалась и была честна как на духу. Даже за деньги она не посмела бы привести чужого мужчину в дом, напичканный камерами и находящийся под наблюдением охраны у ворот.

«Тогда чье это белье? И откуда запах парфюма и сигаретного дыма на моем муже?» — безумная мысль мелькнула в голове. — «Неужели Кирилл сам его надевал?»

Я горько усмехнулась, мысленно постучав себя по лбу за такую нелепость. Он парализован, у него атрофия мышц, в шкафу лежит толстая стопка медицинских карт. Как он мог сам сесть и переодеться, не говоря уже о том, чтобы заниматься чем-то активным? Но тревога, словно ядовитая змея, продолжала ползать в моем сознании, не давая покоя. Я решила не поднимать шум прямо сейчас. Мне нужно было увидеть правду своими глазами.

На следующий день в обеденный перерыв я поехала в магазин электроники на другом конце города, подальше от дома и работы, чтобы не встретить знакомых. Я купила миниатюрную камеру высшего класса с функцией ночной съемки и прямым подключением к телефону, искусно замаскированную под обычную розетку.

Вернувшись домой, пока Тамара развешивала белье во дворе, а доктор Алина еще не пришла, я быстро заменила розетку в углу спальни. Она располагалась прямо напротив кровати Кирилла и охватывала всю комнату, оставаясь незамеченной.

Первые три дня прошли в томительной тишине. Каждую свободную минуту на работе или поздно ночью я открывала телефон и проверяла запись. На экране Кирилл лежал неподвижно, иногда Тамара заходила убраться, перевернуть его, чтобы не затекало тело, или доктор Алина приходила делать иглоукалывание и массаж. Все происходило точно так же, как и последние шесть лет, настолько обыденно, что я начала сомневаться в себе. Может, я слишком мнительная? Может, это белье просто по ошибке попало из какой-то прачечной, и Тамара случайно принесла его домой?

Но на четвертую ночь мое терпение было вознаграждено леденящим душу открытием. В ту ночь я не могла уснуть, ворочалась до двух часов, пока наконец не взяла телефон проверить камеру. Экран четко показывал спальню в полумраке, освещенную тусклым желтым ночником, как вдруг начались сильные помехи. По экрану побежали горизонтальные и вертикальные полосы, затем он погас — сигнал пропал. Я подумала, что проблема с домашним Wi-Fi, и быстро переключилась на мобильный интернет, но ситуация не изменилась.

Это продолжалось ровно час. Ровно в три часа ночи экран камеры внезапно снова засветился — четкий, словно ничего не произошло. Сердце бешено колотилось. Я перемотала запись на момент восстановления сигнала. Кирилл по-прежнему лежал там, аккуратно укрытый одеялом. Но когда я увеличила изображение, по всему телу побежали мурашки: до потери сигнала в два часа левая рука Кирилла лежала ровно на животе, пальцы безвольно вытянуты. Но когда изображение вернулось в три часа, эта рука свешивалась с края кровати, пальцы были слегка согнуты, словно только что что-то держали.

Человек в вегетативном состоянии, полностью парализованный на протяжении шести лет, как он мог сам изменить положение руки за такое короткое время? Это не призраки и не техническая ошибка. Кто-то использовал специальное устройство для глушения сигнала, чтобы вывести камеру из строя ровно на один час. И что же происходило в нашей спальне в течение этого «слепого» часа, что им нужно было так тщательно скрывать?

Я не отрываясь смотрела на экран телефона, на невинно спящее лицо мужа, которого когда-то любила больше жизни, чувствуя, будто заглядываю в бездонную пропасть, полную лжи и обмана.

Ужин в тот вечер проходил в тягостной атмосфере. За окном лил летний ливень, капли барабанили по карнизу, словно пытаясь смыть духоту земли. Я сидела во главе стола, передо мной стояла тарелка горячих щей, которые только что приготовила Тамара, но горло сжималось так, что я не могла проглотить ни ложки. Я искоса посмотрела на Кирилла, лежавшего на медицинской кровати неподалеку, потом на доктора Алину, которая внимательно измеряла ему давление. Все происходило так же, как и тысячи дней до этого — пугающе нормально.

Я глубоко вздохнула, стараясь придать лицу естественное выражение, отложила приборы и нарушила молчание усталым голосом:

— Тамара, Алина, завтра мне, наверное, придется съездить в Черноморск. На объекте там серьезные проблемы с конструкцией. Подрядчики работают из рук вон плохо, нужно лично разобраться.

Тамара, накладывавшая кашу, замерла, в ее пожилых глазах мелькнуло беспокойство:

— Так срочно? И надолго? Вы в последнее время совсем исхудали, работаете слишком много. Не дай бог заболеете там, кто о вас позаботится?

Ее искренняя забота тронула меня, и я почувствовала укол вины за то, что приходится обманывать эту честную женщину. Я повернулась к Алине. В отличие от встревоженной Тамары, Алина лишь слегка поправила очки, рука со стетоскопом едва заметно дрогнула, затем она подняла на меня глаза и улыбнулась безупречно профессиональной улыбкой:

— Езжайте спокойно. Мы с Тамарой справимся. У Кирилла в последнее время стабильные показатели. Не переживайте так, а то подорвете здоровье.

Ее взгляд скользнул по мне быстро и остро — расчетливый взгляд, спрятанный за толстыми стеклами очков. Раньше я была бы ей очень благодарна. Но теперь от этой улыбки у меня по спине пробежал холодок.

В пять часов вечера я выкатила чемодан за дверь. Дождь все еще моросил, ветер свистел в кронах старых лип вдоль дороги. Я дала Тамаре все необходимые указания и нехотя села в ожидавшее такси. Машина тронулась, и я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на свой трехэтажный особняк сквозь пелену дождя, молча спрашивая себя: останется ли это место моим домом после этой бури?

Я не поехала в аэропорт, как сказала, а попросила таксиста отвезти меня в супермаркет в двух километрах от дома, где оставила вещи в камере хранения. Затем пешком вернулась обратно по заросшей тропинке за поселком. Стемнело, наш сад погрузился в ночную тишину, лишь лягушки квакали после дождя.

Я пробралась через живую изгородь и спряталась в густых кустах напротив окна спальни на втором этаже. Комары и мошки начали атаковать, зудящие укусы покрыли руки и ноги, но я стиснула зубы и терпела, не смея шевелиться. Все тело промокло от ночной росы и холодного пота, но глаза были прикованы к освещенному окну.

В десять вечера свет в спальне погас, пространство погрузилось в жуткую тишину. Ровно в час ночи черный автомобиль остановился у задних ворот, где обычно выставляют мусор. Дверца открылась, из машины вышла женская фигура, походка быстрая и уверенная. В тусклом свете уличного фонаря я узнала Алину. Она не звонила в дверь, не набирала номер, а достала из сумки связку ключей и привычным движением вставила их в замок задней калитки. Сухой щелчок раздался в ночи, ворота открылись и поглотили ее силуэт.

Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я сняла туфли на каблуках и босиком пошла по мокрой холодной траве, крадучись, подбираясь к дому. Старый куст сирени, посаженный у стены, раскинул крепкие ветви до самого балкона второго этажа — когда-то я сама ухаживала за ним, чтобы он давал тень мужу. Теперь он стал единственной лестницей к правде.

Я вцепилась в шершавые ветки, острые шипы впивались в кожу, но эта физическая боль была ничем по сравнению со страхом, нараставшим внутри. Затаив дыхание, я понемногу поднималась на балкон, затем заглянула в узкую щель между неплотно задернутыми шторами. Тусклый свет ночника у изголовья падал на знакомые предметы в комнате, создавая причудливые тени. Я вцепилась в холодную оконную раму, глядя внутрь. Тишина была такой, что казалось, я слышу, как кровь пульсирует в моих собственных венах.

На дорогой специализированной медицинской кровати, где мой муж неподвижно лежал все шесть лет, одеяло и подушки были отброшены в сторону. А Кирилл, мужчина, которого врачи признали навсегда парализованным с полной атрофией мышц, преспокойно сидел на краю постели. Я терла глаза снова и снова, надеясь, что это галлюцинация от усталости и стресса. Но нет, картина перед глазами оставалась безжалостно реальной.

Кирилл встал и с наслаждением потянулся. Мышцы на его теле ритмично двигались под шелковой пижамой — никаких признаков атрофии или слабости. Он уверенно расхаживал по комнате, держа в руке бокал красного вина, время от времени подносил его к носу и с удовольствием вдыхал аромат.

Алина сидела на бархатном диване напротив. На ней больше не было строгого белого халата, вместо него — полупрозрачная ночная сорочка. Она откинулась на спинку дивана, одной рукой поглаживая живот, и капризным голосом произнесла слова, которые проникли сквозь тонкое оконное стекло:

— Милый, когда ты уже закончишь играть эту роль?