Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

— Я. — Николай остановился в центре комнаты, не снимая куртки. — Николай Викторович для тебя.

— Ой, как официально! — Она фыркнула, потянулась к пачке тонких сигарет на столике. — А вчера был просто Коля. Или как там? Эй, мужик!

Она щёлкнула зажигалкой. Николай сделал два шага, вынул сигареты у неё из пальцев, смял и бросил в камин. Пачку отправил следом.

— Эй! — она вскочила. Глаза её сузились. — Ты офигел? Это мой дом. Я делаю, что хочу.

— Это дом твоего отца, — спокойно сказал он. — А ты здесь живёшь на птичьих правах. Правило номер один: при мне не курить. Правило номер два: никакого алкоголя. Правило номер три: обращаешься ко мне уважительно.

Алина смотрела на него, раскрыв рот. Видимо, никто и никогда не смел так с ней разговаривать. Охрана лебезила, прислуга боялась, отец откупался или орал, но дистанционно. А этот стоял перед ней спокойный, как скала, и смотрел не как на принцессу, а как на трудного подростка.

— Ты кто такой вообще? — прошипела она, подходя вплотную. — Зэк. Уголовник. Папа сказал, ты сидел. Думаешь, я тебя испугаюсь? Да я таких, как ты…

— Что? — перебил он. — Купишь? Уволишь? Не выйдет, Алина. Я не продаюсь и не увольняюсь. Я здесь, чтобы ты дожила до двадцати трёх лет, хотя бы физически.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула она ему в лицо.

— Взаимно? — соврал Николай. На самом деле он не чувствовал ненависти. Он чувствовал жалость, странное узнавание. Она была похожа на того щенка в коробке. Скалилась, огрызалась, потому что ей было больно и страшно.

— Завтра подъём в семь, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Едем в институт. Не проснёшься сама — я будить умею, тебе не понравится. Армейский способ: ведро воды и команда «Рота, подъём».

— Пошёл ты! — крикнула она ему в спину и запустила диванную подушку.

Подушка мягко шлёпнулась о дверь. Николай вышел на крыльцо. Вечерний воздух был чистым и морозным. Снег искрился под фонарями. Где-то далеко за лесом гудел город. Николай закурил. Руки у него слегка дрожали. Разговор дался не так легко, как он показывал. Он посмотрел на окна второго этажа. Там за шелковыми шторами металась маленькая злая душа.

— Ну что, Николай Викторович, — сказал он себе. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Работа началась.

И он чувствовал, что эта работа будет труднее, чем валить лес или точить болванки. Здесь нужно было точить человеческую душу. А этот материал куда твёрже стали.

Первая неделя их вынужденного союза напоминала холодную войну. Алина вела партизанские бои. Опаздывала к выходу ровно на десять минут. Демонстративно хлопала дверью машины. Включала музыку на полную громкость, от которой вибрировали стекла ленд-крузера. И игнорировала любые вопросы Николая. Николай держал оборону молчанием. Он был спокоен, как гранитный валун, о который разбиваются истеричные волны. Он не делал музыку тише, просто надевал тёмные очки и вел машину, не меняя выражение лица. Он не ругал ее за опоздания, просто ждал у крыльца, скрестив руки на груди. И его ледяное спокойствие бесило Алину больше, чем любые крики. В машине пахло смесью её приторно-сладких духов, мятной жвачки и напряжением, которое можно было резать ножом.

— Ты робот? — спросила она однажды, глядя на его профиль. Была среда, пробки в центре сковали город в час пик. — У тебя вообще нервы есть? Или тебе папа прошивку «Терминатор» поставил?

— У меня есть задача, — ответил Николай, глядя на стоп-сигналы впереди стоящей «Волги». — Доставить груз из точки А в точку Б, целым и невредимым. Эмоции в контракт не входили.

— Груз, — фыркнула она, отворачиваясь к окну. — Я для вас всех просто мешок с картошкой, только с деньгами.

Николай промолчал. Он видел, как дрожат её пальцы, теребящие застёжку на дорогой сумке. Он замечал, как она украдкой глотает таблетки от головной боли — последствия ночных возлияний в своей комнате. Обыскивать её спальню он не стал, это было бы унизительно для обоих. Но запах перегара по утрам ничем не скроешь.

В пятницу нарыв прорвало. День начинался обычно. Николай отвёз её к институту — к помпезному зданию с колоннами, где учились дети городской элиты.

— Я заберу тебя в 16:00, — сказал он, когда она выходила.

— Не трудись, — бросила она через плечо. — У нас семинар до вечера. Библиотека, все дела. Папе привет.

Николай не поверил ни единому слову. Интуиция, отточенная годами на зоне, вопила: врёт. В 16:00 она не вышла. В 17:00 тоже. Телефон был выключен. Николай зашёл в здание, показал охране удостоверение. Сенчин выдал ему корочку начальника службы безопасности, открывающую многие двери.

— Сенчина? — староста группы, пухлая девица в очках, испуганно моргнула. — Так её сегодня не было. Она у входа встретилась с каким-то парнем на серебристом БМВ, и они уехали. Ещё с утра.

Николай выругался сквозь зубы. Он знал этого парня. Артур, сын местного депутата. Золотая молодёжь, клубы, сомнительные вещества, гонки по ночному городу. Тот самый круг, от которого Сенчин пытался изолировать дочь.

— Где они обычно зависают? — спросил Николай тихо, но так, что староста сразу назвала адрес.

Клуб «Бархат». Пафосное место на набережной, где днём работал ресторан, а ночью начиналась сладкая жизнь. Николай нашёл их в VIP-зале. Полумрак, тяжёлые бархатные шторы, запах кальяна и дорогого алкоголя. Алина сидела на диване, закинув ноги на колени Артуру. Она смеялась, громко, неестественно, запрокидывая голову. В одной руке бокал с коктейлем, в другой — тонкая сигарета.

— О, смотрите, кто пришёл! — крикнул Артур, заметив Николая. — Папочкин цербер. Косточку принёс?

Компания взорвалась хохотом. Алина резко замолчала. Улыбка сползла с её лица, сменившись маской злости и страха. Николай подошёл к столу. Он был в своей простой кожаной куртке и джинсах, и на фоне лощёных мажоров в брендовых шмотках выглядел как волк, зашедший в псарню к пуделям.

— Домой, — сказал он. Одно слово.

— А если нет?