Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

Артур встал. Он был высок, спортивен, уверен в своей безнаказанности.

— Ты кто такой, дядя? Вали отсюда, пока охрану не позвали. Мы отдыхаем.

Николай даже не посмотрел на него. Он смотрел на Алину.

— Алина Борисовна, вставай. Отец узнает — закроет дома на год. Ты это знаешь.

— Да пошёл он, — взвизгнула она, вскакивая. Коктейль выплеснулся на ковёр. — И ты пошёл. Я не вещь. Я хочу жить. Артур, скажи ему!

Артур, решив поиграть в рыцаря перед дамой, толкнул Николая в грудь.

— Слышь, быдло, ты не понял? Девушка остаётся.

Договорить он не успел. Николай перехватил его руку. Лёгкое, почти неуловимое движение корпусом, и золотой мальчик оказался лицом на столе, прижатый щекой к тарелке с фруктовой нарезкой. Его рука была заломлена за спину под таким углом, что любое резкое движение причиняло острую боль. В зале повисла тишина. Музыка вдруг показалась оглушительной.

— Не дёргайся, — шепнул Николай ему на ухо. — Пальцы пианиста береги.

Он отпустил парня. Тот отскочил, потирая плечо, бледный от унижения и боли. Охрана, топтавшаяся у входа, не двинулась с места. Они знали, на кого работает этот немногословный мужчина. Связываться с людьми Сенчина дураков не было.

— Пошли.

Николай взял Алину за локоть. Жёстко, но без боли. На этот раз она не сопротивлялась. Шла за ним, спотыкаясь, под перешёптывание бывших друзей.

В машине она молчала минут десять. Николай вёл уверенно, выжимая педаль газа. Город мелькал за окнами разноцветными полосами.

— Ты мне всю жизнь сломал, — прошипела она наконец. — Урод, ненавижу, чтоб ты сдох.

— Становись в очередь, — равнодушно отозвался Николай.

— Тебе нужны деньги? — вдруг спросила она, меняя тактику. Голос стал заискивающим, лихорадочным. — Я дам. У меня есть заначка, мамины драгоценности. Пять тысяч долларов. Десять. Высади меня. Просто высади и скажи папе, что я сбежала. Ну?

— Не продаётся, — ответил он.

— Да всё продаётся! — закричала она, ударив кулаками по приборной панели. — Ты же нищий. Я видела твою куртку, она дешевле моего маникюра. Зачем ты строишь из себя святого? Тебе просто нравится власть, нравится унижать тех, кто выше тебя.

Николай резко затормозил. Машина клюнула носом, остановившись на обочине пустой загородной трассы. Вокруг был лес, тёмный, заснеженный, молчаливый. Он повернулся к ней. В салоне горела тусклая лампочка.

— Выше? — переспросил он тихо. — Чем ты выше, Алина?

— Тем, что папа денег дал…

— А сама ты чего стоишь? Без папы, без карты, без этой шубы?

— Я… — она задохнулась от возмущения. — Я красивая, я молодая, а ты старый зэк.

Она вдруг расстегнула шубу. Под ней было короткое, вызывающее платье. Она дёрнула ворот, оголяя плечо, провела рукой по бедру. Движения были резкими, рваными, полными отчаяния.

— Хочешь меня? — её голос дрожал, срываясь на визг. — Все хотят. Бери. Прямо здесь. Только отстань от меня потом. Пусть у тебя будет компромат. Пусть. Ну? Что ты смотришь? Я же вижу, как ты смотришь. Мужики все одинаковые.

Это было жалко. И страшно. Она пыталась использовать единственное оружие, которое знала, но держала его неумело, как ребёнок, держащий заряженный пистолет и целящийся в себя. Николай смотрел на неё не с вожделением, а с глубокой тяжёлой печалью. Он видел перед собой не роковую красотку, а сломленного ребёнка, который бьётся в истерике, не зная, как унять боль внутри.

Он медленно снял с себя куртку. Алина замерла. Глаза её расширились. Она ждала, что он коснётся её. Николай накрыл её своей курткой, запахнув воротник у самого горла, пряча её наготу.

— Застегнись, — сказал он. Голос его звучал глухо, как из бочки. — И никогда, слышишь? Никогда не торгуй собой. Это единственное, что у тебя есть своего — душа и тело. Продашь один раз, назад не выкупишь.

Алина моргнула. Слёзы, которые она сдерживала весь день, брызнули из глаз. Она сжалась под его грубой курткой, пахнущей табаком и кожей, и вдруг заплакала. Некрасиво, как в кино. Она взвыла с подвываниями, размазывая тушь по щекам.

— Почему ты такой?