Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

— Спасибо, что не воспользовался.

— Я же сказал, — он чуть улыбнулся, глядя на дорогу. — Я не торгую совестью. И тебе не советую.

В тот вечер она впервые за много месяцев пошла спать трезвой. А Николай долго сидел на крыльце своего флигеля, почёсывая за ухом Туза, и смотрел на звёзды. Они были яркими, холодными и равнодушными. Но здесь, на земле, становилось немного теплее.

Весна в том году пришла резко, словно кто-то наверху открыл шлюзы. В начале апреля сугробы, почерневшие от городской копоти, осели, выпустив на асфальт ручьи талой воды. Воздух пах мокрой землёй, прелыми листьями и надеждой. В доме Сенчиных тоже наступила оттепель. Не бурная, а тихая, едва заметная. Алина больше не запиралась в комнате. Она исправно ездила на лекции, а вечерами вместо клубов сидела во флигеле у Николая, читая книги или играя с Тузом. Пёс, который раньше рычал на неё, теперь клал тяжёлую голову ей на колени, позволяя чесать за ухом.

Николай видел перемены. В глазах девушки исчезла мутная пелена безумия, уступив место спокойной грусти. Она перестала носить кричащий макияж, смыв с себя боевую раскраску хищницы. Теперь она была просто Алиной, девушкой с тонкими запястьями и виноватой улылкой. Но идиллия в доме олигарха — вещь хрупкая, как тонкий лёд на весенней реке.

В субботу Борис Игнатьевич устроил приём. Повод был весомый — завершение строительства очередного торгового гиганта. В особняк съехалась вся городская элита: чиновники с лоснящимися лицами, их жёны в бриллиантах, партнёры по бизнесу. Николай был на посту. В строгом чёрном костюме, который купил на первую зарплату, он стоял у входа в залу, сканируя гостей внимательным взглядом. Он чувствовал себя чужим на этом празднике тщеславия, где улыбки были фальшивыми, а рукопожатия — скользкими.

Среди гостей появился Артур, тот самый мажор из клуба. Он пришёл с отцом-депутатом. Проходя мимо Николая, Артур замедлил шаг. Его лицо расплылось в приторной улыбке, но глаза остались холодными, как у змеи.

— Сторожевой пёс на месте, — процедил он сквозь зубы. — Костюмчик с барского плеча не жмёт?

— Проходи, не задерживай очередь, — спокойно ответил Николай, глядя поверх его головы.

Артур хмыкнул, поправил манжеты и растворился в толпе. Но Николая кольнуло нехорошее предчувствие, спина напряглась, как перед ударом гонга.

Вечер шёл своим чередом. Звенел хрусталь, звучали тосты за здоровье Бориса Игнатьевича, пахло дорогими духами и запечённой уткой. Алина, одетая в скромное чёрное платье, вежливо улыбалась гостям, не отходя от отца. Сенчин сиял. Он гордился дочерью, которая наконец-то стала человеком.

Гром грянул в одиннадцать вечера. Музыка стихла. В центре зала, красный от ярости, стоял депутат, отец Артура. Рядом суетился Борис Игнатьевич.

— Это возмутительно! — гремил депутат. — Борис, я требую разобраться. Часы Breguet — подарок губернатора. Я положил их на столик бильярдный, отошёл на минуту!

— Найдём, — рычал Сенчин. — Никто не выходил. Охрана! Перекрыть выходы!

Начался обыск. Унизительный, быстрый. Охранники проверяли сумки, карманы официантов. Артур стоял в стороне, потягивая виски, и наблюдал за происходящим с ленивым интересом.

— Борис Игнатьевич, — к хозяину подошёл начальник смены охраны. — В доме чисто, но… Видели, как ваш личный водитель заходил в бильярдную полчаса назад.

Все взгляды скрестились на Николая. Он стоял у стены, спокойный, прямой.

— Алмазов? — Сенчин повернулся к нему. В его глазах недоверие боролось с гневом. — Выверни карманы.

— Я не брал, — твёрдо сказал Николай.

— Карманы! — рявкнул Сенчин.

Николай медленно достал из карманов брюк носовой платок, ключи от флигеля, дешёвую зажигалку.

— Пусто.

— Обыщите его комнату! — поднял голос Артур. — Зэки бывшими не бывают. Рефлексы, знаете ли.

Сенчин кивнул охране. Трое амбалов побежали во двор. Тишина в зале стала звенящей. Алина побледнела. Она смотрела на Николая широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас. Не за часы. За него.

Через десять минут охранники вернулись. Старший держал в руках золотые часы с турбийоном.

— Нашли, Борис Игнатьевич. Во флигеле, в куртке, во внутреннем кармане.

Зал ахнул. Депутат, торжествующий, развёл руками. Артур криво усмехнулся. Сенчин взял часы. Его рука дрожала. Он медленно подошёл к Николаю. Лицо олигарха, обычно властное и жёсткое, сейчас казалось старым и растерянным. Он поверил. Поверил уликам, поверил своему страху, что волк всегда останется волком.

— Я тебя в дом пустил, — тихо, страшно произнёс Сенчин. — Я тебе дочь доверил. Я тебе руку жал. А ты — крыса.

— Это подстава, — сказал Николай. Голос его был ровным, но внутри всё оборвалось. Он понимал: оправдываться бесполезно. Здесь не суд. Здесь приговор выносят по настроению барина.

— Молчать! — заорал Сенчин, и жила на его шее вздулась. — Вызвать полицию. Пусть оформляют. Кража в особо крупном. Поедешь обратно на нары, Алмазов. Там тебе и место. Гнить будешь до конца дней.

Николай не опустил глаз. Он был готов. Он знал, что этот момент наступит. Счастье для таких, как он — это всегда кредит под грабительский процент. Пришло время платить. Охранники шагнули к нему, готовые скрутить руки.

— Стойте!…