Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

Крик был звонким, отчаянным. Алина растолкала гостей и встала между отцом и Николаем. Она была маленькой, хрупкой, но сейчас в ее осанке была такая сила, что амбалы замерли.

— Алина, отойди, — процедил Сенчин. — Не пачкайся.

— Не отойду, — она посмотрела отцу прямо в глаза. — Он не брал.

— Факты, дочь! — Сенчин тряхнул часами. — Нашли у него.

— Это Артур, — она указала пальцем на мажора. Тот поперхнулся виски. — Я видела, как он выходил из флигеля, когда Николай был в доме. Он подбросил.

— Ты бредишь, детка, — лениво протянул Артур. — Защищаешь любовника?

— Закрой рот! — рявкнула Алина так, что Артур осёкся. Она повернулась к отцу. — Папа, включи голову! Зачем ему воровать часы, когда ты платишь ему в десять раз больше? Он честный. Он единственный честный человек в этом лживом доме.

— Он уголовник, — отрезал Сенчин. — У него клеймо. А ты просто влюбилась в бандита, дура. Отойди, или я и тебя накажу.

— Накажешь? — Алина горько усмехнулась. — Как тогда, когда отмазал меня от убийства?

В зале повисла мёртвая тишина. Такая, что было слышно, как тикают настенные часы. Сенчин посерел.

— Замолчи, — прошептал он.

— Нет, папа, я скажу! — Голос Алины звенел, срываясь на слезы. — Пусть все знают. Год назад я убила Лену. Я была за рулём. Я, а не она. А ты купил ментов, купил судей, купил всех. Ты сделал из меня преступницу, которая гуляет на свободе. А теперь ты хочешь посадить невиновного человека? Человека, который спас мне жизнь? Который вытащил меня из того ада, куда ты меня загнал своей любовью?

Она шагнула к Николаю и взяла его за руку. Её ладонь была горячей и влажной.

— Если ты посадишь его, папа, я пойду в прокуратуру. Прямо сейчас. Я напишу явку с повинной. Я расскажу всё. Про аварию, про взятки, про экспертизу. Я сяду вместе с ним. Ты этого хочешь? Хочешь потерять дочь, репутацию, выборы?

Сенчин смотрел на неё, и в его взгляде ужас смешивался с восхищением. Впервые в жизни перед ним стояла не капризная кукла, а личность. Страшная, неудобная, но живая личность, способная на поступок. Депутат, отец Артура, побледнел и начал пятиться к выходу. Гости зашептались. Скандал был чудовищным. Борис Игнатьевич тяжело опустился на стул. Он понял, что проиграл. Его власть, его деньги, его связи — всё рассыпалось в прах перед правдой, которую озвучила его собственная дочь.

— Вон! — хрипло сказал он, не глядя на Николая.

— Что? — переспросила Алина.

— Пусть убирается! Оба! Вон из моего дома!

— Я ухожу, — сказал Николай. Он мягко высвободил руку из пальцев Алины. — А ты оставайся. Тебе учиться надо. Жить надо.

— Нет, — она мотнула головой. — Я с тобой.

— Алина… — Николай положил ей руки на плечи. Он смотрел ей в глаза, и в этом взгляде было столько тепла, что ей стало жарко. — Не делай глупостей. Ты победила. Ты стала взрослой. Но твоё место не в моей конуре. Твоё место здесь. Исправляй то, что натворил отец. Стань лучше него.

Он повернулся к Сенчину.

— Часы проверьте на отпечатки. Моих там нет. А вот пальчики Артура найдёте, если совести хватит.

Николай развернулся и пошёл к выходу. Толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблём. Никто не посмел его остановить. Он зашёл во флигель, за пять минут собрал свою брезентовую сумку, свистнул Туза. У ворот его догнал охранник, тот самый, что обыскивал. Он молча протянул конверт.

— Борис велел передать. Расчёт.

Николай взял конверт. Он был толстым.

— Скажи ему, — Николай взвесил конверт на руке, — что долг платежом красен. Мы в расчёте.

Он вышел за ворота. Ночь была тёмной, но воздух пах свободой. Настоящей.

Прошёл месяц. Николай сидел на кухне своей старой квартиры. Окно было открыто, впуская шум майского вечера и запах сирени. На сковороде шкварчала жареная картошка с луком. Запах детства. Туз грыз сахарную косточку под столом. Жизнь вошла в колею. Николай устроился в автосервис к знакомому армянину. Ашот, хозяин стоянки, замолвил словечко. Руки помнили металл, голова работала. Платили немного, но честно. Деньги Сенчина он не потратил. Они лежали в банке на счёте, который он открыл на имя одного детского дома. «Искупление — это дела», как он и говорил.

В дверь позвонили. Николай удивился. Дядя Паша заходил вчера, больше гостей ждать было неоткуда. Он вытер руки полотенцем, пошёл открывать. На пороге стояла Алина. Она была в простых джинсах, кедах и лёгкой куртке. Волосы собраны в хвост. В руках — пакет с продуктами.

— Привет, — сказала она просто. — Я тут мимо проезжала. Подумала, может, у тебя чай есть? А то я торт купила, а есть не с кем.

Николай смотрел на неё и не узнавал. И узнавал одновременно. Это была та самая девушка, которую он вытащил из огня. Она не горела, она светилась. Ровным, спокойным светом.

— Привет, — улыбнулся он. Впервые за долгое время улыбка коснулась не только губ, но и глаз. — Проходи, картошка как раз готова.

Они сидели на маленькой кухне, ели картошку с солёными огурцами прямо со сковородки, пили крепкий чай из треснутых чашек. Говорили обо всём и ни о чём. Алина рассказала, что перевелась на заочное, что работает волонтёром в хосписе, моет полы и кормит стариков. Отец сначала бесился, потом смирился. Они почти не разговаривают, но война в доме кончилась.

— Я подала документы на пересмотр дела, — вдруг сказала она, кроша хлеб на столе. — По поводу Лены. Адвокат говорит, срок давности, да и доказательств мало. Папа всё подчистил. Но я хожу к её маме, помогаю. Она меня прогнала сначала, а теперь… Теперь пускает. Мы плачем вместе.

— Это трудно, — сказал Николай, накрывая её ладонь своей.

— Знаю, но мне стало легче дышать, Коля. Я больше не прячусь.

— Я горжусь тобой, — серьёзно сказал он.

Она подняла на него глаза. В них не было влюблённости девочки-подростка. В них была глубокая, зрелая привязанность двух людей, которые прошли через ад и вытащили друг друга на свет.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты был прав. Тюрьма, она в голове. Я вышла, Коля. Я наконец-то вышла на свободу.

Туз вылез из-под стола, положил морду на колени Алине и вздохнул. За окном шумел город. Где-то вдалеке играла музыка. Но здесь, в этой тесной кухне с обшарпанными обоями, было тихо и покойно. Николай посмотрел на старые командирские часы на своём запястье. Секундная стрелка бежала ровно, отмеряя время новой жизни. Жизни, в которой было место ошибкам, боли, но главное — в которой было место прощению. И этого было достаточно.