Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

Пёс в ответ коротко тявкнул, звонко, по-хозяйски. В пустой квартире этот звук прозвучал как выстрел стартового пистолета. Жизнь продолжалась.

Николай встал, потянулся до хруста в суставах. Тело помнило тюремный режим: подъём в шесть, зарядка, перекличка. Теперь переклички не было, но дисциплина осталась. Он подошёл к окну. Город за стеклом был серым, насупленным, укрытым низким небом, из которого сыпалась ледяная крупа.

На кухне он заварил остатки чая, найденные в шкафчике. Сахара не было, хлеба тоже. В кармане лежали последние триста, выданные при освобождении на дорогу.

— Ну что, Туз? — сказал он щенку, который крутился у ног, путаясь в штанинах. — Имя тебе подходит, козырное. Будем искать пропитание.

Туз снова тявкнул, соглашаясь.

Следующие три дня слились в одну сплошную полосу унижений. Николай обходил конторы, склады, автосервисы. Везде повторялся один и тот же сценарий. Сначала заинтересованный взгляд на его крепкие плечи, потом беглый просмотр документов и, наконец, стеклянные глаза и фраза: «Мы вам перезвоним». Они боялись. Боялись статьи, боялись его взгляда, боялись того, что он принесет с собой запах тюрьмы в их уютные офисы с пластиковыми панелями и кулерами.

На четвертый день деньги кончились. Туз вылизал миску до блеска и теперь спал, свернувшись калачиком на старом пальто. А Николай сидел на кухне и смотрел на остывающий кипяток. Голод подступал тошнотворной пустотой в желудке. Он вспомнил совет дяди Паши — не озлобься. Легко сказать. Когда мир поворачивается к тебе спиной, очень хочется ударить его ножом в эту самую спину.

Вечером он пошел на окраину района, к гаражному кооперативу. Там среди рядов железных коробок притулилась автостоянка, огороженная сеткой-рабицей. На воротах висел кусок картона: «Требуется сторож, сутки через двое».

Хозяин стоянки, армянин по имени Ашот, был мужиком тертым. Он сидел в жарко натопленной бытовке, курил крепкие сигареты и смотрел маленький черно-белый телевизор, где крутили криминальные новости.

— Паспорт есть? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Есть. И справка есть. Сидел я, — прямо сказал Николай. Терять было нечего.

Ашот наконец повернул голову. Глаза у него были умные, с хитрецой, окружённые сеткой морщин. Он затянулся, выпустил струю дыма в потолок.

— За что?

— Драка. Не рассчитал.

— Пьёшь?

— Нет.

— Воруешь?

— Своего хватает.

Ашот помолчал, разглядывая Николая, как лошадь на ярмарке. Потом кивнул на мониторы видеонаблюдения, показывающие ряды машин под снегом.

— Здесь машины дорогие стоят, Лексусы, Мерседесы. Люди серьёзные ставят. Если царапина — голову оторвут. Мне нужен человек, который не спит и лишнего не болтает. Плачу пятьсот смена, наличкой, утром. Согласен?

Пятьсот. В 2007 году это были копейки. На эти деньги можно было купить килограмм дешёвых сосисок, булку хлеба, пакет молока и пачку сигарет. Но это были живые деньги.

— Согласен, — выдохнул Николай.

— Заступаешь сегодня. Собака есть? Щенок? Бери с собой, вдвоём веселее, в будке тепло.

Так Николай стал стражем чужого богатства. Работа была непыльной: сиди в тепле, смотри в мониторы, раз в час обходи территорию с фонариком. Туз быстро освоился в бытовке, спал у обогревателя и рычал на пролетающих ворон.

Ночи на стоянке были длинными. Николай смотрел на заснеженные крыши иномарок, похожие на сугробы, и думал о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад он мечтал купить подержанную Тойоту, жениться на Наташе и возить её на дачу. Теперь он охраняет чужие Тойоты, а Наташа… Мысли о ней он гнал прочь. Запрещал себе вспоминать её смех, запах её волос, вкус её губ. Она не писала ему ни разу. Мать говорила в редких письмах, что Наталья вышла замуж, уехала в центр, живёт богато. Бог ей судья.

Прошла неделя. Николай получил первые деньги, купил Тузу ошейник и мешок корма, себе — ботинки на толстой подошве, потому что старые просили каши. Он начал привыкать к ночному образу жизни. Город ночью был честнее. Днём он притворялся успешным, гламурным, сверкал витринами, а ночью обнажал свои язвы, шрамы и одиночество.

В пятницу вечером повалил густой снег. Город встал в пробках. Машины заезжали на стоянку одна за другой, фары выхватывали из темноты кружащиеся хлопья. Николай едва успевал открывать шлагбаум и записывать номера в журнал. Около десяти вечера к воротам подкатил белый внедорожник. Огромный, хищный, с высокой решёткой радиатора. Николай нажал кнопку, шлагбаум пополз вверх. Машина плавно вкатилась на территорию и заняла место в углу, под фонарём.

Из машины долго никто не выходил. Николай взял журнал и вышел из бытовки, чтобы записать время прибытия. Снег скрипел под ногами, морозный воздух был неподвижен. Дверь внедорожника открылась. На снег ступил высокий каблук сапога из тонкой замши. Следом появилась нога в плотных чёрных колготках, край норковой шубы. Женщина вышла, захлопнула дверь и нажала кнопку на брелоке. Машина пискнула, моргнув фарами. Женщина повернулась к свету, поправляя капюшон.

Николай замер. Ручка в его руке хрустнула. Это была она. Пять лет не прошли бесследно. Она изменилась. Стала холёной, дорогой. Лицо, которое он помнил милым и простым, теперь было скрыто под слоем идеального макияжа. Губы стали ярче, скулы острее. Но глаза… Глаза остались теми же, цвета гречишного мёда с золотистыми искорками. Наталья.

Она не смотрела на сторожа. Для неё он был функцией, мебелью, деталью пейзажа. Она достала телефон, тонкую раскладушку со стразами, и прижала к уху.

— Да, зай, я поставила машину. Да, на той же стоянке у дома мамы. Я сейчас поднимусь, заберу документы и сразу домой. Нет, недолго, целую.

Она прошла мимо Николая, оставляя за собой шлейф дорогих терпких духов. Запах ударил его под дых сильнее, чем удар в солнечное сплетение на ринге.

— Наташа…