Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

— нахмурился Николай. — Тебя врачу показать надо. И ДАИ. Ты в таком виде за руль села. Чуть себя не угробила. А могла еще кого-то с собой прихватить на тот свет.

При упоминании полиции ее затрясло. Не от холода, а от паники.

— Пожалуйста… — Она захрипела, слезы покатились по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. — Не надо полицию. Папа узнает. Он меня убьет.

— Да ты уже сама почти справилась, — буркнул Николай, кивая на костер в кювете.

— Ты не понимаешь, — она вцепилась в него еще сильнее, ногти больно впились в кожу через свитер. — Папа, Борис Игнатьевич, он сказал: если еще раз, он меня в клинику закроет или в монастырь. Пожалуйста, спрячь меня. Я заплачу, сколько хочешь. У меня карта есть в машине. Ой, машина…

Она снова зарыдала, размазывая грязь по лицу.

Николай замер. Имя Бориса Игнатьевича Сенчина в этом городе знали все. Король строительства, человек, который сносил парки и ставил на их месте торговые центры. Человек, с которым никто не хотел связываться. Говорили, что у него не сердце, а кассовый аппарат, и что людей он закатывает в бетон так же легко, как подписывает сметы.

— Дочь Сенчина, значит? — медленно произнес Николай.

— Алина, — всхлипнула она. — Я Алина. Помоги мне. Просто уведи отсюда. Скажем, что машину угнали, что я не была за рулем. Пожалуйста…

Она смотрела на него снизу вверх, жалкая, растрепанная, пропахшая дорогим коньяком. Золотая девочка, которая сломала игрушку и теперь боялась наказания. Николай должен был вызвать автоинспекцию. Должен был сдать ее на руки врачам. Это было бы правильно, по закону. Но он вспомнил свои пять лет за решеткой. Вспомнил, как система перемалывает людей. Если сейчас приедут оформлять, будет протокол. Сенчин все равно отмажет дочь, замнет дело, купит всех. Но для этой девчонки жизнь превратится в ад другого сорта. Он видел этот страх в ее глазах. Животный страх перед отцом.

— Вставай, — скомандовал он, поднимаясь.

— Куда? — она моргнула.

— Ко мне в бытовку, замерзнешь ведь.

Он помог ей подняться, ее шатало. На одной ноге не было сапога — потеряла в сугробе. Николай молча подхватил ее на руки, как ребенка. Она была удивительно легкой для человека, который тащил на себе такой груз грехов.

В бытовке было жарко. Туз, почуяв чужого, зарычал. Но Николай цыкнул на него, и пес ушел под стол, сверкая глазами. Николай усадил Алину на топчан, накрыл своим бушлатом. Она дрожала крупной дробью, зубы стучали о край эмалированной кружки с горячим чаем, который он ей сунул.

— Пей. Сахара нет.

Она сделала глоток, поморщилась, но выпила.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты… Ты спас меня.

— Я работу свою делал, — отрезал Николай, присаживаясь напротив на табурет.

Он разглядывал ее. Под слоем грязи и косметики проступало совсем юное лицо, детское и очень несчастное.

— Зачем пила?

Она опустила глаза.

— День рождения у подруги был. Мы в клубе… Я думала, я нормальная, а потом занесло, и дорога эта скользкая…

— Дорога не виновата, что у прокладки между рулем и сиденьем мозгов нет, — грубо сказал он. — Ты хоть понимаешь, что сгорела бы там заживо через минуту? Угольков бы не собрали.

Алина вздрогнула, закрыла лицо руками.

— Знаю… Господи, лучше бы сгорела. Папа завтра увидит новости, машина на него записана.

— Телефон есть?

— В машине остался. Сгорел, наверное.

Николай вздохнул, достал свой старенький мобильник.

— Номер отца помнишь?

— Нет, не звони ему! — Она дернулась к нему, пытаясь выбить телефон.

Николай легко перехватил ее руку.

— Дура, — спокойно сказал он. — Машина горит так, что видно за километр. Сейчас пожарные приедут, за ними патруль. Найдут номера кузова, пробьют владельца. К утру твой отец все равно узнает. Лучше, если он узнает от тебя, чем из сводки происшествий с трупом.

— Я не могу, — она сжалась в комок. — Он страшный, когда злится. Ты не знаешь его.

— Я многое знаю.

Николай набрал номер справочной, узнал телефон приемной «Сенчин-строй», который висел на каждом рекламном щите.

— Ночь, конечно, никто не ответит. Но у таких людей есть охрана, которая не спит.

Он не успел нажать вызов. За воротами послышался вой сирен. Мигалки окрасили снег в тревожный сине-красный цвет.

— Поздно, — сказал Николай. — Сиди здесь, нос не высовывай, я сам поговорю.

Он вышел на улицу. Пожарная машина уже разворачивала рукава, заливая пеной догорающий остов «Ауди». Рядом тормознул патрульный УАЗик. Из него вывалились два сонных сотрудника.

— Кто вызвал? — крикнул один, поправляя шапку.

— Я, — отозвался Николай. — Сторож.

— Чего горит? Людей нет?