«Мир слишком тесен»: кого на самом деле хирург подвез до дома в глухой деревне

— Он наклонился ближе, перехватывая ее паникующий взгляд. — Максим доверил вас мне. И я его не подведу. Тужься!

Сторожка наполнилась звуками тяжелого, прерывистого дыхания и глухих стонов. Илья действовал с механической, пугающей точностью. У него не было ни антисептиков, ни инструментов, ни горячей воды. Только его опыт, голые руки и отчаянное желание спасти этих трех людей, ставших для него смыслом существования.

— Давай, Анна, умница, еще раз, собери все силы, которые в тебе остались, — командовал он, не сводя напряженного взгляда. Дождь барабанил по остаткам крыши с оглушительной силой, словно пытаясь заглушить происходящее внутри.

Внезапно Анна вскрикнула — пронзительно, высоко. Илья подставил ладони. На свет появилась первая девочка. Крошечная, синюшная. Она не кричала. Илья мгновенно освободил дыхательные пути ребенка от слизи, используя краешек чистой ткани, оторванной от своей рубашки. Он перевернул новорожденную и легко, но уверенно похлопал по крошечной спинке. Секунда тишины показалась Илье вечностью. Но вдруг тишину сторожки разорвал тонкий, требовательный, хриплый писк.

Анна разрыдалась, откинувшись на сено. По ее грязным щекам текли слезы абсолютного, изматывающего счастья. Илья быстро перевязал пуповину шнурком, выдернутым из своего ботинка. Перерезал ее перочинным ножом, предварительно прокалив лезвие над пламенем свечи, и завернул крохотное пульсирующее тельце в сухую футболку Анны, которая нашлась в ее сумке. Он положил ребенка на грудь матери под кардиган, чтобы согреть своим теплом.

— Это Саша, — прошептала Анна, касаясь дрожащими губами влажной головки дочери. — Максим так хотел назвать.

— Отдыхай минуту, у нас еще одна на подходе. — Илья смахнул пот со лба, чувствуя, как начинают неметь ноги от неудобной позы. Но в его глазах горел торжествующий, дикий огонь победы над смертью.

Минутная передышка, подаренная измученному телу Анны, растаяла так же быстро, как оплывал крошечный огарок свечи, отбрасывая на потемневшие от сырости бревна длинные изломанные тени. Илья сидел на коленях, опираясь руками в размокший, чавкающий земляной пол. Его брюки давно пропитались грязью, а по спине пошли крупные мурашки от пронизывающего сквозняка, тянущего из щелей, и от нервного напряжения. Но хирург не замечал холода. Его взгляд, цепкий и сосредоточенный, не отрывался от побледневшего лица женщины.

Очередная схватка накатила внезапно, скрутив Анну с такой силой, что она непроизвольно выгнулась дугой, запрокинув голову назад. Пальцы ее левой руки судорожно вцепились в пучок сухого сена, ломая стебли, а правая рука инстинктивно прикрывала крошечный, пищащий сверток, лежащий у нее на груди — Сашу.

— Илья… — Ее стон перешел в сдавленный, глухой хрип. Глаза закатились, обнажая белки с красными прожилками лопнувших сосудов. — Не могу больше. Сил нет.

Паника, липкая и удушливая, попыталась снова заползти в разум Ильи. Роды двойни в полевых условиях, без медикаментов и стерильности, грозили катастрофическими осложнениями. Матка могла не сократиться, кровотечение могло стать фатальным за считанные минуты. Но он был врачом. Человеком, чья профессия обязывала побеждать смерть даже тогда, когда шансы равнялись нулю.

— Посмотри на меня, Анна! — Илья схватил ее за плечи, жестко встряхнув. Его голос, низкий, вибрирующий, прорезал шум ливня. — Открой глаза, ты мать! Ты пронесла их под сердцем через горе, через разрушенный дом, через этот проклятый лес. Ты не имеешь права сдаваться сейчас, слышишь? Максим наверху молится за тебя. Давай, тужься!

Это было жестоко. Илья бил по самому больному, используя имя покойного друга как хлыст, чтобы заставить измученную женщину найти в себе скрытые первобытные резервы. И это сработало. Анна резко распахнула глаза, полные слез и дикой, звериной решимости. Она сжала зубы так, что на скулах заходили желваки, набрала в легкие спертый воздух и, издав пронзительный надрывный крик, вложила в потугу остатки своих сил.

Вторая девочка родилась стремительно, почти выскользнув в подставленные надежные руки хирурга. Илья поймал скользкое теплое тельце. В отличие от старшей сестры, она сразу заявила о себе звонким требовательным плачем, возмущаясь холодом и грубостью окружающего мира.

Илья действовал на одних рефлексах, отточенных годами практики. Он прочистил ей ротик, быстро и уверенно перевязал вторую пуповину оставшимся куском шнурка, отрезал ее прокаленным лезвием ножа. Завернув орущего младенца в полотенце, он бережно положил Женю рядом с сестрой. Два крошечных свертка. Две новые жизни, вырванные из лап бушующей стихии.

Анна откинулась на импровизированную постель. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось изо рта короткими свистящими толчками. Глаза были полуприкрыты, но на губах блуждала слабая и измученная улыбка абсолютного триумфа. Она медленно, дрожащими пальцами обняла обоих младенцев, прижимая их к своему теплу.

Илья наконец выдохнул. Только сейчас он почувствовал, как невыносимо ломит поясницу от напряжения и как сильно дрожат его собственные руки. Он осел на пол рядом с Анной, привалившись спиной к гнилому бревну стены. Сторожка погрузилась в относительную тишину, нарушаемую лишь мерным гулом дождя по крыше, тихим посапыванием Саши и возмущенным кряхтением Жени. Огарок свечи мигнул в последний раз, испустил тонкую струйку сизого дыма и погас, оставив их освещенными только бледным рассеянным светом мощного фонаря, направленного в потолок.

— Ты спас их, Илья, — голос Анны прозвучал тихо, как шелест сухих листьев. Она повернула к нему голову. В полумраке ее глаза казались огромными, бездонными озерами, в которых плескалась безграничная благодарность. — Я бы не справилась одна. Ты… ты мой ангел-хранитель.

Илья медленно покачал головой. Он смотрел на два маленьких комочка жизни, на эту женщину, прошедшую через немыслимые испытания, и чувствовал, как внутри него рушится последняя, самая толстая стена его одиночества.

— Я не ангел, Анна, и тем более не святой. — Его голос был хриплым, отстраненным. — Это я виноват в том, что ты оказалась здесь. Я должен был защитить тебя от Жанны. Я должен был сразу сказать ей, что ты… что ты значишь для меня.

Слова сорвались с губ, прежде чем он успел их осмыслить. Они прозвучали в тишине сторожки как выстрел. Илья замер, ожидая испуга, непонимания или отторжения. Но Анна лишь слабо улыбнулась, не отводя от него своего глубокого, всепрощающего взгляда.

— Ты не должен был мне ничего говорить, Илья. Бабушка всегда учила: слова — это ветер. Они улетают, а дела остаются. Ты не побоялся в грозу пойти искать чужую бабу. Это важнее любых слов. — Она помолчала, собираясь с силами. — А Жанна — Бог ей судья. Она просто несчастная женщина, потерявшая свое счастье и ищущая виноватых. Зло бы никого еще до добра не доводило.

В ее голосе не было ни капли осуждения, ни тени обиды. Только спокойная, глубинная житейская мудрость человека, умеющего прощать даже своих палачей. И от этого Илье стало еще больнее и одновременно светлее на душе. Он хотел сказать ей о том страшном, непозволительном чувстве, которое терзало его последние недели. О том, что он смотрит на нее не как на вдову брата, а как на женщину, без которой его собственная жизнь теряет всякий смысл. Но не успел.

Снаружи, сквозь гул стихающего урагана, донесся приглушенный ритмичный звук. Это был лай собак и тяжелые шаги множества людей. Луч мощного прожектора полоснул по мутному оконцу сторожки, выхватив из темноты пляшущие пылинки.

— Илья Петрович, вы здесь?