«Мир слишком тесен»: кого на самом деле хирург подвез до дома в глухой деревне

— Хриплый, срывающийся голос дежурного полицейского чернореченского отделения, которого Илья поднял на ноги по телефону еще из квартиры, эхом разнесся по лесу.

Они были спасены.

Через час, когда сирена скорой помощи, прорезая синюю мглу предрассветного города, мчала их в областной перинатальный центр, Илья сидел в салоне реанимобиля, крепко держа ледяную ладонь Анны в своих руках. Двойняшки мирно спали в специальных кювезах под присмотром неонатологов. Дождь за окнами скорой наконец-то прекратился. Серые тучи над Чернореченском начали разрываться, пропуская первые робкие лучи утреннего солнца. Впереди их ждали больничные палаты, осмотры, восстановительный период. Впереди был долгий путь. Но Илья, глядя на умиротворенное лицо спящей Анны, твердо знал: он больше никогда не отпустит ее руку.

Больничная палата областного перинатального центра Чернореченска дышала покоем, пахла чистым льняным бельем и едва уловимым ароматом теплого молока. Утреннее солнце, окончательно победившее затяжную бурю, щедро заливало комнату золотистым светом сквозь широкие окна.

Прошло две недели с той страшной ночи в полуразрушенной лесничьей сторожке. Две недели, за которые маленькие Саша и Женя, появившиеся на свет раньше срока, под аккомпанемент ураганного ветра, успели набрать заветные граммы веса и теперь мирно посапывали в прозрачных пластиковых кювезах, установленных рядом с кроватью матери.

Анна сидела, опираясь на взбитые подушки. Ее лицо, еще недавно серое от истощения и боли, теперь светилось тихой и глубокой радостью. Русые волосы были заплетены в привычную тугую косу, а на губах блуждала мягкая улыбка. Она осторожно покачивала кювез с младшей, Женей, которая во сне смешно морщила носик, до боли напоминая чертами лица погибшего отца.

Дверь палаты бесшумно открылась. На пороге появился Илья. На нем был не привычный белоснежный халат хирурга, а простой светлый джемпер и джинсы. В руках он держал огромный букет нежных, едва распустившихся полевых ромашек — любимых цветов Анны, которые он чудом нашел у старушки-цветочницы на городском рынке.

— Доброе утро. — Его голос, обычно строгий и властный, сейчас звучал непривычно мягко, почти робко.

Анна подняла глаза, и ее улыбка стала еще теплее.

— Доброе утро, Илья. Ты опять балуешь нас. Ромашки… Бабушка моя всегда говорила: где ромашка цветет, там солнце живет. Спасибо тебе.

Илья поставил цветы в прозрачную вазу на тумбочке, распространяя по палате терпкий летний аромат степных трав. Он подошел к кювезам, долго и внимательно всматриваясь в лица спящих девочек. В его груди ворочалось огромное, невыразимое чувство нежности, смешанное с застарелой, ноющей виной перед Максимом.

Сегодня был особенный день. Сегодня Анну и малышек выписывали. Илья уже подготовил просторную детскую в своей квартире, купил кроватки, коляску для двойни и гору крошечной одежды. Но один тяжелый, неразрешенный вопрос продолжал давить на его совесть каменной плитой.

— Анна, я приехал пораньше, потому что мне нужно отлучиться на пару часов перед выпиской. — Илья отвел взгляд от детей и посмотрел прямо в глаза женщине. — Сегодня полгода, как не стало Максима. Я хочу съездить к нему, побыть один.

Анна понимающе кивнула. В ее взгляде не было ни ревности, ни упрека.

— Поезжай, Илья. Передай ему, что мы в надежных руках и что девочки растут крепкими. Он бы гордился.

Ветер шелестел листвой плакучих ив, роняя на узкие асфальтированные дорожки редкие желтые листья — первые вестники приближающейся осени 2010 года. Илья долго стоял перед строгим гранитным памятником Максима. С фотографии на него смотрел широкоплечий пожарный со знакомой лукавой улыбкой. Тот самый человек, который отдавал ему последние крохи тепла в детдоме. Тот самый, чью жену Илья сейчас любил больше собственной жизни.

— Прости меня, брат, — голос хирурга сорвался, прозвучав глухо и надтреснуто. Он опустился на одно колено, положив ладонь на холодный, нагретый солнцем камень. — Прости за то, что… что я чувствую к ней. Я пытался убить это в себе, я прятался на дежурствах, я грубил ей, чтобы оттолкнуть. Но я не могу. Я люблю ее, Максим. Люблю так, как никогда никого не любил. И мне стыдно смотреть в твои глаза, я словно вор, крадущий чужое счастье.

Ответом ему был лишь шелест ветра в ветвях старой березы. Илья опустил голову, чувствуя, как по щеке, оставляя обжигающий след, ползет скупая мужская слеза — первая за многие годы его взрослой, выверенной жизни.

— Грех не в любви, сын мой. Грех в гордыне и слепоте душевной.

Илья резко обернулся. За его спиной, опираясь на сучковатую палку, стоял старый сельский священник. Его выцветшая ряса была аккуратно заштопана, а в светлых, по-старчески мудрых глазах светилось глубокое понимание человеческой природы. Батюшка часто навещал это кладбище, отпевая усопших и утешая живых.

Илья тяжело поднялся на ноги, неловко вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Здравствуйте, отец, вы… вы слышали?