«Мир слишком тесен»: кого на самом деле хирург подвез до дома в глухой деревне

— голос Анны прозвучал тихо, почти робко, перекрывая шум мотора. — Я за Костю сказать хотела. Бабушка моя покойная говаривала: чужая душа — потемки, а своя — дремучий лес. Я думала, вы городской, холодный, к чужой беде привыкший. А вы вон как. Целую гору с плеч старикам сняли. Вы очень добрый человек.

Каждое ее слово, сказанное с искренней, неподдельной теплотой, вонзалось в него раскаленной иглой. Если бы она знала, какие черные предательские мысли одолевают этого «доброго человека» прямо сейчас. Если бы Максим, смотрящий с фотографии, мог прочесть то, что творится в голове его лучшего друга…

— Не нужно делать из меня святого, Анна, — голос хирурга лязгнул металлом, прозвучав неоправданно сухо и грубо. — Я просто выполняю свой врачебный и человеческий долг. Константину нужна помощь, у меня есть возможность ее оказать. На этом всё. Это чистая прагматика, а не благотворительность.

Анна вздрогнула от резкого тона, словно от физического удара. Она моментально замкнулась, плотнее запахивая на груди полы своего тонкого кардигана, и до самого дома не проронила ни звука.

Вечер опустился на город тяжелым сизым покрывалом. Квартира, еще утром казавшаяся почти уютной, теперь вновь наполнилась давящей стерильной пустотой. Илья закрылся в своем кабинете сразу после возвращения, сославшись на необходимость изучить истории болезни пациентов. На самом деле он сидел за массивным дубовым столом, глядя в выключенный монитор компьютера. На темном стекле отражался его собственный силуэт — напряженный, застывший в неестественной позе. На столешнице лежала картонная папка с медицинскими статьями, но буквы прыгали перед глазами, отказываясь складываться в осмысленный текст.

Он был хирургом, человеком, привыкшим препарировать проблемы, находить очаг воспаления и безжалостно удалять его ради спасения целого организма. Но как удалить то, что проросло в самую душу? Он вспоминал, как Анна утром стояла у плиты, как смешно морщила нос, прислушиваясь к толчкам малышей в животе, как отчаянно и трогательно пыталась сохранить свою независимость в чужом, пугающем ее доме.

Илья понимал с пугающей ясностью: он влюбляется. Влюбляется в женщину, которая по всем законам человеческой морали и мужского братства должна быть для него абсолютным, непререкаемым табу. Это осознание рождало внутри настоящую бурю. Чувство вины перед мертвым Максимом смешивалось с острой, почти физической потребностью защитить эту маленькую женщину от всего мира.

Щелчок дверной ручки заставил его вздрогнуть. Дверь кабинета чуть приоткрылась. В полосу желтого коридорного света шагнула Анна. Она держала в руках небольшой стеклянный поднос с дымящейся чашкой.

— Илья, вы же так и не ужинали? Я запеканку сделала картофельную, но вы не вышли. Вот хоть чаю горячего выпейте. Вы бледный какой-то приехали, не заболели ли?

Ее певучий голос разрушил тяжелую тишину комнаты. Она сделала шаг к столу, и в этот момент паркетная доска под ее ногой издала глухой звук. Запах печеной картошки и домашнего уюта вторгся в убежище Ильи, сводя на нет все его попытки отгородиться железной стеной равнодушия.

Илья резко поднялся из-за стола. Ножка стула с противным скрежетом проехалась по лакированному полу.

— Анна, я же просил не прислуживать мне! — Он повысил голос сильнее, чем собирался. Это была самооборона — грубая, неуклюжая попытка удержать дистанцию. — Я взрослый мужчина, я в состоянии сам налить себе чай, когда захочу. Прекратите вести себя так, словно вы моя домработница. Вы ставите меня в неловкое положение.

Женщина замерла. Поднос в ее руках чуть заметно дрогнул, и ложечка издала тонкий хрустальный звон, ударившись о край чашки. В полумраке кабинета Илья увидел, как заострились ее скулы, а под глазами обозначились глубокие тени от усталости и переживаний.

— Простите. — Она опустила голову, пряча глаза. Голос стал глухим, лишенным прежних переливов. — Я не хотела вам докучать. Просто думала, что так правильно. Спокойной ночи, Илья.

Она аккуратно поставила поднос на край стола и бесшумно, как тень, выскользнула из кабинета. Дверь тихо закрылась, отсекая полосу света.

Илья остался один в темноте. Он оперся обеими руками о столешницу, тяжело опустив голову. В груди ворочалась черная, беспросветная тоска. Он только что обидел ни в чем не повинного человека просто потому, что не мог справиться с собственными демонами. Он строил стену из грубости, надеясь, что она защитит их обоих от непоправимой ошибки, но вместо этого лишь множил боль.

В гостевой спальне Анна долго сидела на краю застеленной кровати, не зажигая свет. За окном мерцали огни ночного Чернореченска. Мегаполис жил своей равнодушной жизнью, не замечая слез, которые теперь беспрепятственно катились по ее щекам. Она не обижалась на Илью, она винила только себя. В ее простой деревенской картине мира всё было предельно ясно. Она стала тяжелой обузой для этого занятого, блестящего человека. Он терпит ее из чувства долга перед покойным Максимом, тратит на нее баснословные деньги, водит по врачам. Но ее постоянное присутствие в его холостяцкой квартире разрушает его привычный, выверенный порядок.

«Он с женой из-за меня, наверное, до конца рассорился. Привел в дом чужую бабу пузатую, кому такое понравится», — с горечью думала Анна, прижимая ладони к горящим щекам.

Надо уходить. Куда угодно, хоть комнатку в общежитии снять на окраине, пока деньги за продажу старого сруба не переведут. Нельзя на чужой шее в рай ехать. Эти мысли формировались медленно, но обретали пугающую твердость гранита. Впервые за долгое время Анна приняла решение, о котором не собиралась рассказывать хирургу. Под мерное тиканье настенных часов она легла на спину, укрывшись тяжелым одеялом, и закрыла глаза. Завтрашний день должен был многое изменить.

Следующие две недели Илья провел в состоянии добровольной каторги. Он брал дополнительные ночные дежурства, подменял коллег в выходные и брался за самые сложные многочасовые операции, требующие ювелирной точности и абсолютной концентрации. Яркий бестеневой свет операционных ламп стал для него спасительным убежищем от собственных мыслей. Под гул аппаратов искусственной вентиляции легких и резкий запах хирургического антисептика он чувствовал себя в безопасности. Здесь, среди скальпелей и зажимов, мир подчинялся строгим законам физиологии, где не было места мучительному чувству вины и пугающему влечению к вдове лучшего друга.

Он возвращался в свою просторную квартиру на рассвете, когда город только начинал просыпаться, укрытый зыбким сизым туманом. Квартира встречала его оглушительной тишиной. Илья старался двигаться бесшумно, как тень. Он быстро принимал душ, смывая усталость прошедшей смены, и запирался в кабинете или сразу падал на кровать, проваливаясь в тяжелый, лишенный сновидений сон.

С Анной они почти не пересекались. Лишь изредка, выходя на кухню за крепким кофе, Илья находил на столе накрытую чистым полотенцем тарелку со свежими сырниками или горячими блинчиками — немыми свидетельствами ее незримого заботливого присутствия. Иногда, проходя мимо полуоткрытой двери гостевой спальни, он слышал ее тихое, мирное дыхание или улавливал едва заметный запах детского мыла и ромашкового крема. Каждое такое мгновение отдавалось в его груди глухой, тупой больью, словно туго затянутый жгут перекрывал доступ кислорода….