«Не пейте этот кофе»: странное предупреждение в аэропорту раскрыло истинные планы мужа.

— голос матери был бодрым и радостным.

— Мам, я возвращаюсь домой. Сегодня поздно ночью буду в столице. Как там Саша?

— Да все хорошо. Спит уже давно. Устал за день. А что случилось, Катя?

— Потом все объясню подробно. Главное сейчас — никому его не отдавай без меня. Никому, слышишь? Даже если Денис сам приедет за ним.

— Катя, милая, ты меня пугаешь.

— Мама, просто обещай мне. Пожалуйста, это очень важно.

— Обещаю, доченька. Конечно, обещаю.

Екатерина положила трубку. Снова выключила телефон полностью. Пять часов до вылета. Она купила себе кофе. Настоящий, безопасный, из автомата. И села ждать, глядя в окно на огни взлетной полосы.

Самолет приземлился в столице в половине третьего ночи. Екатерина прошла паспортный контроль. Забрала чемодан с ленты. Тот самый, который Денис так старательно собирал сам. Вызвала такси через приложение. Доехала до дома матери за 40 минут по пустым ночным улицам.

Анна Павловна открыла дверь сразу. Не спала, ждала. Обняла дочь крепко, провела на кухню, поставила чайник.

— Рассказывай, что случилось, — сказала она тихо, садясь напротив. — Ты вся бледная.

Екатерина достала телефон, показала фотографии. Блистер с феназепамом, переписку с Ларисой, которую успела заскринить в аэропорту Антальи, когда включала телефон ненадолго. Анна Павловна читала, и лицо ее каменело с каждой строчкой.

— Господи, Катюша… Он хотел тебя отравить?

— Не отравить, мам. Сделать неадекватной, заторможенной.

— Наверняка снять на видео?

— Потом использовать против меня, в суде, на работе, где угодно.

— Но зачем? Зачем ему это?

— Я думала об этом всю дорогу. Денис боится развода, мам. Боится, что я подам первая. Что заберу Сашу, что суд встанет на мою сторону. А так обычно и бывает: ребенок остается с матерью, если нет веских причин иначе. Плюс алименты, раздел имущества, квартира. Все это ему невыгодно. И он решил создать эти веские причины.

— Именно, — Екатерина кивнула. — Если есть видео, где я веду себя странно, не соображаю, не контролирую себя, это можно представить как доказательство неадекватности. Ударить по моей работе, по репутации. Я замдиректора, мам. Скандал подобного рода меня уничтожит профессионально.

— Но ведь это подделка, ложь, которую сложно опровергнуть постфактум.

— Видео есть, свидетели могут быть, анализы уже не сделаешь через неделю. Сомнение в компетентности матери в споре об опеке – это серьезный козырь.

Анна Павловна помолчала, потом спросила:

— А эта Лариса? Кто она?

— Любовница, скорее всего. Молодая, 25 лет, работает с ним в одном отделе. Подначивает его, торопит. Хочет, чтобы я исчезла из его жизни быстрее.

— Тварь, — тихо сказала мать, и Екатерина впервые за много лет услышала от нее это слово.

Они замолчали. За окном светало, небо из черного становилось серым, потом бледно-голубым.

— Что ты будешь делать? — спросила Анна Павловна.

— Завтра с утра к адвокату. Потом в полицию. Потом разбираться с его работой.

— К адвокату? У тебя есть кто-то на примете?

— Нет, но я найду. Сейчас главное – зафиксировать все официально, чтобы не он играл первым, а я.

Утром в 9:00 Екатерина позвонила в юридическую контору, которую нашла через знакомых по работе. Записалась на 11:00. Приехала точно вовремя. Ирина Михайловна Нестеренко оказалась женщиной лет 45 с короткой стрижкой, в строгом брючном костюме бежевого цвета. Выслушала историю Екатерины, не перебивая.

— Покажите фотографии, — попросила она.

Екатерина протянула телефон. Адвокат внимательно изучила снимки блистера, переписку, записи.

— Хорошо, что вы ничего не выпили, — сказала Ирина Михайловна. — Это упрощает ситуацию, но не отменяет серьезности того, что планировалось.

— Что мне делать?