«Не подписывай!»: почему опытная акушерка остановила меня в момент выписки
— спросила Елена.
— Нет, справлюсь. Тебе нужно вернуться на работу.
— Позвони, если что. В любое время.
Мария выбралась из машины, взяла Ванечку. Елена помахала ей и уехала. Знакомый подъезд встретил запахом старой краски и кошек. Мария поднялась по стертым ступеням, нашла нужную дверь. Позвонила.
Открыла мама. Невысокая женщина шестидесяти двух лет, с седыми волосами и добрыми карими глазами. Увидев дочь с ребенком на руках, она охнула и прижала руки к груди.
— Машенька? Что случилось? Почему ты здесь? Где Дима?
— Мам, — голос Марии дрогнул. — Можно мы у тебя поживем немного?
Мама не стала задавать вопросов. Просто обняла дочь, втянула ее в квартиру, закрыла дверь.
— Конечно можно. Сколько нужно, столько и живите. Это ваш дом.
Мария переступила порог и наконец заплакала. Слезы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. Она плакала о предательстве, о разрушенных мечтах, о трех потерянных годах. И мама держала ее, гладила по голове, приговаривала что-то ласковое, бессмысленное, утешительное. Ванечка проснулся от шума и тоже заплакал. Мама осторожно взяла его у дочери, покачала.
— Ну-ну, маленький. Не плачь. Бабушка здесь, все будет хорошо.
Мария вытерла лицо и посмотрела на эту картину: ее мама с ее сыном на руках. Три поколения, связанные кровью и любовью.
— Мам, я тебе все расскажу. Только дай немного прийти в себя.
— Не торопись. Сначала поешь, отдохни. Разговоры потом.
Она провела дочь в кухню. Маленькое пространство, которое Мария помнила с детства: круглый стол у окна, старый холодильник, герань на подоконнике. Ничего не изменилось за эти годы. Мама поставила чайник, достала из шкафа печенье. Ванечку положила в кресло, обложив подушками.
— Худая какая стала, — сказала она, глядя на дочь. — Не ела ничего?
— Не до еды было.
— Вот и неправильно. Ты кормящая мать, тебе нужно питаться нормально.
Чайник засвистел. Мама налила чай в большую керамическую кружку с цветочками, пододвинула к Марии.
— Пей. И ешь.
Мария взяла кружку, обхватила ее ладонями. Тепло проникало в пальцы, растекалось по телу. Она сделала глоток и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.
— Спасибо, мам.
— Не за что благодарить. Ты моя дочь. — Она села напротив, сложила руки на столе. — Расскажешь, когда будешь готова. А пока просто знай: что бы ни случилось, я на твоей стороне. Всегда.
Мария кивнула. Слова застревали в горле. Но она знала: здесь, в этой маленькой квартире, пахнущей маминой стряпней и геранью, она в безопасности. И Ванечка тоже. Это было только начало. Впереди ждали суды, разбирательства, бессонные ночи. Но впервые за этот безумный день Мария почувствовала что-то похожее на надежду.
Три месяца пролетели как один долгий, трудный день. Мария смотрела в окно своей новой квартиры — однушки на седьмом этаже панельного дома, и думала о том, как изменилась ее жизнь за это время. За окном июнь раскрашивал город в яркие цвета. Тополя шелестели молодой листвой, дети кричали на площадке внизу, где-то вдалеке гудели машины. Обычный летний вечер. Первый вечер, когда она почувствовала себя по-настоящему спокойной.
Ванечка спал в кроватке у стены. Ему исполнилось четыре месяца, он заметно подрос, окреп. Щеки округлились, появились первые попытки улыбаться, хватать игрушки. Маленький человек, который пока ничего не знает о том, через что прошла его мать.
Мария отошла от окна и села на диван. Дешевый, купленный на распродаже, с потертой обивкой. Но свой. Как и эта квартира, снятая на деньги от продажи обручального кольца и серег, которые когда-то подарил Дмитрий.
Она взяла со стола папку с документами. Решение суда, вынесенное две недели назад. Перечитывала его уже десятый раз, но каждый раз испытывала странное облегчение. Дмитрий получил четыре года колонии общего режима. Подделка документов, покушение на мошенничество в особо крупном размере, сговор. Адвокат пытался выторговать условный срок, давил на отсутствие судимостей, на положительные характеристики с работы. Но судья оказалась женщиной, сама мать двоих детей. Она смотрела на Дмитрия с плохо скрываемым презрением и зачитывала приговор ровным, бесстрастным голосом.
Мария присутствовала на заседании. Сидела в зале, держа Ванечку на руках. Хотела, чтобы Дмитрий видел, чего лишился. Хотела, чтобы он понял. Он не понял. Когда конвой уводил его из зала, он обернулся и посмотрел на нее. В глазах не было ни раскаяния, ни сожаления. Только злость. Холодная, концентрированная злость. Мария выдержала этот взгляд. Не отвела глаза первой. И когда дверь за ним закрылась, почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Последняя ниточка, связывавшая ее с прошлой жизнью.
Развод оформили заочно, пока шло следствие. Раздел имущества занял больше времени. Квартира, в которой они жили, оказалась съемной, машина была оформлена на фирму Дмитрия. Фактически делить было нечего. Мария забрала только личные вещи и детское приданое.
Зато наследство бабушки удалось оформить без проблем. Дом в пригороде — старый, но крепкий, на участке в пятнадцать соток. И сберегательный счет, о котором Мария даже не подозревала. Бабушка откладывала всю жизнь, копейка к копейке. Накопила почти два миллиона. Мария решила пока не трогать эти деньги. Оставила на черный день, на образование Ванечке, на что-нибудь важное. Жила на пособие по уходу за ребенком и небольшую помощь от мамы. Скромно, но достаточно.
В дверь позвонили. Мария посмотрела на часы. Семь вечера. Это должна быть Зинаида Петровна. Она открыла дверь и улыбнулась. На пороге стояла пожилая акушерка с большой сумкой в руках. За три месяца она стала почти родной. Приходила каждую неделю, помогала с ребенком, готовила, убирала. Отказывалась брать деньги, сердилась, когда Мария пыталась ей заплатить.
— Добрый вечер, деточка, — Зинаида Петровна вошла, сняла туфли. — Как вы тут?
