Неожиданная находка при реставрации: какую тайну скрывал фундамент старой колокольни

Алексей проигнорировал этот риторический вопрос.

— Ваша сестра была далеко не первой, чье дело легло мне на стол. До нее была Светлана Панина, совсем юная восемнадцатилетняя девочка, исчезнувшая в 2004-м. Я рыл носом землю, искал свидетелей, проверял всех ее знакомых и не нашел абсолютно ничего. В итоге списал все на внезапный переезд. — Он издал горький смешок. — А потом пропала ваша сестра, Марина. Потрясающе красивая девушка, я до сих пор помню ее фотографию в деле.

И снова никаких зацепок. Соседка действительно видела черный джип, но номеров, естественно, не запомнила. Я честно пытался установить личность владельца, но подобных машин в городе было несколько штук, и ни одна не вывела меня на реального подозреваемого.

— А машину своего отца вы, конечно же, проверять не стали? — ледяным тоном осведомился Алексей.

Громов ощутимо вздрогнул от этого вопроса.

— Нет.

— Тогда нет никаких оправданий.

— Мне это даже в голову прийти не могло. Это же мой родной отец, глубоко уважаемый в городе человек. Как я мог подозревать его в таких зверствах? — Он замолчал, собираясь с силами, после чего продолжил. — Прошло три года. Я уже носил капитанские погоны и готовился к очередному повышению. И однажды, это случилось в 2008-м, я нашел проклятый дневник.

— Какой еще дневник?

— Отец хранил его в домашнем сейфе. Я полез туда за документами на машину, так как он попросил отвезти ее на плановый техосмотр. И случайно наткнулся на эту тетрадь. Старую, сильно потрепанную. Открыл чисто из человеческого любопытства. — Громов в ужасе зажмурил глаза. — Там было расписано абсолютно всё. Имена жертв, точные даты, подробные описания, как он знакомился с ними, как хитро заманивал в машину, как он… — Офицер судорожно сглотнул, — как жестоко расправлялся с ними и что потом делал с их личными вещами.

Алексей почувствовал, как к горлу подступает тошнотворный ком напряжения.

— Ваш отец — серийный маньяк.

— Да.

Это короткое слово повисло в спертом воздухе салона. Жуткое, окончательное и бесповоротное.

— Он начал убивать в девяносто первом, — монотонно продолжал Громов. — Первой жертвой стала Татьяна Кузнецова. Ей было всего двадцать пять. Он любезно подвозил её с работы. Она тогда на фабрике батрачила, задерживалась допоздна. Предложил подбросить до дома, она, дурочка, и согласилась. А потом…

Он не стал заканчивать фразу. В этом не было никакой нужды.

— Почему? — выдохнул Морозов. — Зачем он творил весь этот ужас?

— Я не знаю. В своем дневнике он постоянно писал о невероятной греховности этих молодых женщин. О том, что они целенаправленно соблазняют его, испытывают его веру на прочность. Что он, убивая их, очищает этот мир от грязной скверны. Типичный бред сумасшедшего фанатика. Но тогда, читая эти строки, я просто окаменел от шока.

Громов открыл покрасневшие глаза и посмотрел прямо на Алексея.

— Я не мог уснуть несколько ночей подряд. Я совершенно не знал, как поступить. Сдать властям собственного отца? Я в красках представлял громкий суд, стервятников-журналистов, несмываемый позор на всю нашу семью. Мать тогда ещё была жива и относительно здорова. Она бы этого удара точно не пережила. И потом, это же мой родной отец. Человек, который растил меня с пеленок, учил ездить на двухколесном велосипеде, водил на утреннюю рыбалку.

— Как… как вы могли промолчать о таком? — севшим голосом спросил парень. — Там были исчезнувшие девушки. Четырнадцать мертвых девушек.

— Тогда я не знал точного числа жертв. В тетради были записи лишь до 2007-го года. Девять убитых. Я отчаянно уговаривал себя, что он навсегда остановился, что весь этот кошмар остался в прошлом, что я буду пристально следить за ним и не дам трагедии повториться.

— Но он же не остановился.

— Нет, этот монстр не остановился.

В салоне машины снова повисла тяжелая тишина. За тонированными стеклами уже окончательно стемнело. Одинокий фонарь на перекрестке бросал тусклый желтоватый свет на капот внедорожника.

— В 2013-м пропала Оксана Белова, та самая девчонка, что на почте работала. Я лично вёл это дело, сам напросился у начальства. Искренне надеялся, что вдруг это не он, вдруг это банальное совпадение. Лихорадочно искал других подозреваемых, хватался за любую безумную версию. Но улик не было от слова совсем. Как и во всех предыдущих случаях. Потому что все улики надежно прятались на чердаке храма. Да, я тогда ещё не знал про эти проклятые мешки. Об этом я узнал значительно позже, в 2015-м.

— Каким образом?

— Родной дядя всё рассказал. Отец Василий. Я пришёл к нему выговориться, не выдержав груза. Выложил всё про найденный дневник, про то, что знаю страшную правду. Надеялся, что он ужаснётся, поможет мне решить, как жить дальше. — Громов криво, болезненно усмехнулся. — А он абсолютно спокойно выслушал мою исповедь и заявил: «Я всё знаю, Игорёк. Очень давно знаю. Твой отец исповедовался мне в грехах с самого первого дня».

— Священник знал про массовые убийства и молчал в тряпочку?

— Тайна исповеди. Непреложный священный долг. Он не имел права никому об этом рассказать. Это в корне противоречит всем церковным канонам. Но он нашёл чудовищный компромисс со своей совестью.

— Какой еще компромисс?