Неожиданное открытие: миллионер услышал правду от уборщицы

Закрытые шторы, тяжёлая тишина. Он остался неподвижным, с полузакрытыми глазами, контролируя каждую мышцу лица. Теперь осталось только ждать, наблюдать и выяснить, кому он действительно небезразличен. Правда готовилась открыться, и она обещала быть жестокой.

Леонид лежал неподвижно. Кровать была удобной, но каждый контролируемый вдох требовал полной концентрации. Нужно было выглядеть ослабленным, отсутствующим, почти в вегетативном состоянии. Полузакрытые глаза улавливали размытые движения, уши же были в максимальной боевой готовности.

Изабелла впервые вошла в комнату с момента его приезда. Её каблуки выстукивали по деревянному полу торопливый ритм. Ни одного ласкового слова, ни одного нежного прикосновения. Она просто остановилась у изножья кровати, несколько секунд наблюдала за Леонидом и нетерпеливо вздохнула.

Её мобильный зазвонил. Изабелла ответила немедленно, поворачиваясь спиной к мужу.

— Привет, любимый.

Голос прозвучал по-другому: нежно, интимно, наполненный теплотой, которую Леонид никогда не слышал обращённой к нему.

— Любимый, спокойно, Фёдор, всё под контролем, — она подошла к окну, говоря тихо, но недостаточно тихо. — Врачи сказали, что он будет в таком состоянии несколько недель, может быть, постоянно.

«Фёдор… Его партнёр, его предполагаемый друг», — мысли метались в голове Леонида.

— Я знаю, я знаю. Но подумай: страховка жизни — десять миллионов. Десять миллионов, Фёдор! И если он не восстановится полностью, мы получим контроль над всем: над компанией, над счетами, над этим домом.

Леонид почувствовал, как желудок переворачивается. Каждое слово было ударом ножа.

— Он даже ничего не подозревает, никогда не подозревал, — Изабелла засмеялась холодным, расчётливым смехом. — Этот идиот так отчаянно нуждался в матери для этих сопляков, что согласился на всё. Восемь месяцев, Фёдор, восемь месяцев я притворялась, что меня волнуют эти надоедливые дети. Дети… Матвей, Лиза… его дети. Расслабься, любимый, скоро мы будем свободны. Поедем куда захочешь — Париж, Дубай, куда мечтаешь. Без груза, без привязанностей, без… — она посмотрела на Леонида в постели, — без него.

Звонок закончился. Изабелла убрала телефон и вышла из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась сухим щелчком. Леониду потребовалась вся его сила, чтобы не пошевелиться. Ярость жгла вены: ненависть, разочарование. Но сильнее всего была боль от осознания, что он отдал своих детей в руки этой женщины.

Прошло несколько часов. Дом был тихим, пока детские голоса эхом не раздались из коридора.

— Мама Изабелла, можно мне увидеть папу? — это был Матвей со своим тонким, полным надежды голосом.

— Я тоже хочу увидеть, — добавила Лиза сквозь слёзы.

— Нет, он спит, — голос Изабеллы был резким, раздражённым.

— Но мы просто хотим поцеловать его.

— Я сказала: «Нет»! Вы по-русски не понимаете? Идите играть в свою комнату и отстаньте от меня!

Леонид услышал, как удаляются маленькие шаги, и приглушённые всхлипывания. Его дети страдали, а он ничего не мог сделать. Пока нет.

Наступил вечер. Больше никто не входил в комнату. Леонид оставался наедине со своими отравленными мыслями. Изабелла и Фёдор планировали, ждали, возможно, надеялись, что он никогда не очнётся по-настоящему.

Но затем, когда солнце уже садилось за горизонтом, дверь снова открылась. На этот раз звук был другим: лёгкие, осторожные шаги. Кто-то вошёл, неся что-то. Это была Светлана, уборщица. Она принесла поднос со стаканом воды и лекарствами. Подошла к кровати с осторожностью, словно боясь его разбудить.

— Леонид Петрович, — прошептала она дрожащим голосом. — Не знаю, слышите ли вы меня, но я здесь.

Она поставила поднос на прикроватную тумбочку, по-матерински поправила одеяло и нежно провела рукой по его лбу.

— Ваши дети нуждаются в вас. Пожалуйста, боритесь, вернитесь ради них.

Слёзы. Леонид понял, что Светлана плачет, и впервые после аварии ему самому захотелось плакать.

Следующие дни выявили болезненную закономерность. Изабелла почти не появлялась в комнате. Когда входила, то только чтобы ответить на подозрительные звонки или проверить, остаётся ли Леонид в отключке. Никакой нежности, никакой настоящей заботы, только холодный расчёт в глазах.

Но Светлана была другой, совершенно другой. Каждое утро она входила в комнату ровно в семь, медленно открывала шторы, мягко впуская свет. Приносила свежий кофе (даже зная, что Леонид не сможет пить сам), убирала комнату осторожно, не шумя, уважая это пространство, словно оно было святым.

— Доброе утро, Леонид Петрович, — она всегда говорила ласковым голосом. — Сегодня небо прекрасное, вам бы понравилось посмотреть.

Светлане было 34 года…