Незавершенное дело: почему покойный отец попросил дочь вернуться на кладбище
Он посмотрел на нее. Улыбнулся. По-настоящему.
Первый раз за все это время.
«Я живой, Лорка. Это уже немало».
Суд состоялся через восемь месяцев. Зал был небольшим. Не публичный процесс, не резонансное дело в газетных заголовках.
Просто зал, ряды кресел, судья с папкой, прокурор, адвокаты. Дмитрий Карасев сидел на скамье подсудимых в темном костюме, все такой же аккуратный, все с той же прямой спиной, которая теперь выглядела не как достоинство, а как привычка. Рядом, отдельно, с другим адвокатом — Валентина Сергеевна.
Лариса сидела в зале и смотрела на них спокойно, как смотрят на что-то, к чему уже давно подготовились. Приговор читали долго. Она слушала не все слова, только главные.
Дмитрий Карасев. Соучастие в убийстве, мошенничество в особо крупном размере, угроза жизни. 14 лет строгого режима.
Валентина Сергеевна Карасева. Организация убийства, мошенничество, давление на свидетелей. 17 лет.
Когда судья закончил, Лариса не торжествовала. Она вообще не чувствовала того, что, казалось бы, должна была чувствовать. Только тихое, нерадостное, просто тихое ощущение того, что что-то закрылось.
Как закрывается книга, которую читал очень долго. Она плакала. Не громко, не скрывая, просто слезы текли, и она не вытирала их.
Рядом сидел отец. Его рука легла на ее плечо. Прошел почти год.
Виктор Громов вернулся. Официально, с документами, с объяснением для соседей и знакомых про ошибочный диагноз и лечение в закрытом санатории. Большинство людей не задавало лишних вопросов.
Большинство людей, если честно, предпочитало радоваться тому, что человек жив, и не вникать в детали. Они с Ларисой жили теперь в его квартире. Вдвоем.
В той самой, с истертым ковром, с карандашами в стакане, с фотографиями на стенах. Квартира наполнилась снова — не так, как раньше, по-другому, но наполнилась. По вечерам они готовили ужин вместе.
Отец резал овощи, она варила суп, кто-нибудь включал музыку, не громко, фоном. Иногда разговаривали, иногда молчали. Это было хорошее молчание, то, которое бывает только между людьми, которым не нужно ничего доказывать друг другу.
Лариса по-прежнему работала в школе. Вела уроки, слушала, как дети разбирают гаммы и морщатся над сложными пассажами, говорила им то, что говорят все учителя музыки: «Еще раз. Медленнее. Слушай не пальцы, слушай звук».
Ее знакомый, работавший в психологическом центре помощи людям, пережившим семейное насилие и предательство близких, однажды спросил, не хочет ли она прийти и поговорить с их подопечными — не как психолог, а просто как человек с опытом.
Она согласилась. Пришла один раз, потом второй, потом стала приходить регулярно. Она не стала психологом, просто была человеком, который сидел рядом и говорил: «Я знаю, что это такое. Это не навсегда».
Однажды вечером Виктор уже варил кофе на кухне, и оттуда доносился этот запах, такой же, каким он был всегда, с детства.
Лариса открыла ящик письменного стола в своей комнате. В нем лежала записка. Та самая, первая, из кармана папиной куртки, с красной ниткой.
Она развернула ее. Почерк отца, угловатый, с наклоном влево. Прочитала еще раз, хотя помнила наизусть.
«Лорка. Если ты читаешь это, значит, все прошло по плану. Не пугайся. Приходи завтра к моей могиле ровно в 16 часов. Одна. Никому не говори. Особенно Дмитрию. Я объясню все. Доверяй только себе. Папа».
Она долго смотрела на эти слова. Потом сложила листок обратно, завязала красную нитку, положила в ящик, встала и вышла на кухню, где отец стоял у плиты и помешивал кофе.
Тот, который варил всегда, по-своему, без всяких капсул и машин. Она подошла и обняла его сзади, просто так, без повода. Он накрыл ее руки своими.
За окном был город. Вечер, фонари, листья на асфальте. Обычный осенний день в большом городе, где живут своей жизнью обычные люди.
И за освещенными окнами — чьи-то разговоры, чьи-то ужины, чья-то музыка. Жизнь. Настоящая.
