Незавершенное дело: почему покойный отец попросил дочь вернуться на кладбище

— спросила Лариса.

— Не скажет. После того, как Дмитрий уже проверил пустую флешку и ничего не нашел, она будет в панике. Она будет говорить.

Он помолчал.

— Возможно, не сразу скажет то, что нам нужно, но скажет достаточно, чтобы начать уголовное дело, и тогда уже у нас будут инструменты.

Он достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Круглая металлическая пуговица, обычная, темная, какие пришивают на пальто. Лариса смотрела на нее.

— Это диктофон. Радиус записи — три метра. Аккумулятор — восемь часов. Включается вот так.

Он показал.

— Вы пришиваете ее на лацкан или на ворот. Главное — сидеть лицом к ней, не дальше двух метров. Не нужно специально подводить к нужной теме, просто создайте ситуацию, при которой тема возникнет сама.

Лариса взяла пуговицу.

Подержала на ладони, положила обратно на стол.

— Я понимаю, — сказала она.

Сазонов посмотрел на нее оценивающим взглядом человека, который умеет читать людей.

— Это непросто, — сказал он. — Не потому, что технически сложно, а потому, что она для вас не посторонний человек. Четыре года — это срок.

— Она убила мою мать, — ответила Лариса ровно. — Для меня она именно посторонний человек. Самый посторонний из всех, кого я знаю.

Сазонов кивнул.

Больше к этому не возвращался. Дома она нашла пальто, серое, осеннее, которое купила два года назад и редко надевала: слишком официальное для обычного дня, слишком простое для праздника. Именно такое, которое не запоминают.

Отпорола одну из пуговиц на вороте. Пришила вместо нее ту, которую дал Сазонов. Нитка в цвет, не отличишь.

Она сидела в тишине квартиры — Дмитрий был на работе — и шила. Ровные стежки, игла входила и выходила, нитка оттягивалась. Мама учила ее шить.

Непрофессионально, просто по необходимости. «Женщина должна уметь пришить пуговицу, Ларочка. Это не патриархат, это просто удобно».

Мама умела делать все руками. Шить, лепить из глины, рисовать акварелью. Говорила, что руки помнят то, что голова забыла.

Лариса затянула последний узел, откусила нитку, посмотрела на пальто, расстеленное на кровати. Готово. Она набрала номер Валентины.

— Валентина Сергеевна, добрый день. Я хотела бы заехать, если можно. Мне нужно с кем-то поговорить. Я…

Она сделала паузу. Нужную, с правильной долей растерянности.

— Я нашла кое-что среди папиных вещей. Хочу посоветоваться.

Валентина согласилась немедленно. Именно с тем особым удовольствием, которое Лариса теперь умела читать правильно.

Не как заботу, а как интерес хищника, почуявшего след.

— Конечно, приезжай. Я буду дома весь день.

Лариса надела пальто. Застегнула все пуговицы: нижнюю, среднюю, верхнюю. Нащупала пальцами ту, которую пришила сама.

Ничем не отличается на ощупь. Она включила запись, так, как показал Сазонов. Маленький дискретный щелчок, почти беззвучный.

Вышла из квартиры. В метро она не думала о том, что будет. Думала о маме.

О том, как мама делала гербарии из осенних листьев. Как подписывала их латынью и смеялась над собственной дотошностью. Как однажды — Ларисе было лет двенадцать — они сидели вечером за кухонным столом, и мама учила ее играть в шахматы.

Не потому, что мама хорошо играла. Она играла скверно и сама это признавала. Просто хотела, чтобы дочь умела.

— Главное в шахматах — думать на три хода вперед, — говорила мама, тут же зевая своего ферзя.

Они обе смеялись. Сейчас Лариса думала.

На три хода вперед. Дверь в квартиру Валентины открылась сразу. Та явно ждала у порога.

Была одета хорошо, не как на прием, но и не по-домашнему. Легкое платье, прическа. Она всегда одевалась для гостей, даже для одного человека.

Это была форма власти, демонстрация того, что ты всегда собрана, всегда готова, никогда не застигнута врасплох.

— Ларисочка, проходи. Я так рада, что ты позвонила.

Лариса прошла в гостиную. Привычный запах этой квартиры. Дорогие свечи, что-то цветочное.

Привычный вид. Белые розы на столе. Всегда белые розы.

Валентина не признавала других. Привычный диван с бежевыми подушками, на котором она сидела столько раз, слушая светские разговоры ни о чем.

— Садись, я сейчас кофе сделаю.

— Спасибо, Валентина Сергеевна.

Лариса села на диван, лицом к креслу, в которое обычно садилась хозяйка. Расстегнула пальто, но не сняла.

Нащупала взглядом расстояние до кресла. Метр семьдесят. Не больше.

Хорошо. Валентина принесла кофе, две чашки на подносе, с маленьким печеньем сбоку. Поставила на столик.

Устроилась в кресле, прямо, с привычной элегантностью.

— Ну, что случилось, милая? Ты выглядишь усталой.

— Я снова разбирала папины вещи.

Лариса взяла чашку. Держала двумя руками. Естественный жест, который заодно слегка направлял ее в нужную сторону.

— И нашла еще одну флешку. Не ту, которую уже смотрел Дима. Другую. Она была в стопке бумаг на полке. Я сначала не заметила.

Валентина не двинулась.

Абсолютно не двинулась. И именно эта неподвижность была ответом.

— Я отнесла ее знакомому, — продолжала Лариса, глядя в чашку. — Он занимается компьютерами. Попросила посмотреть, что там. Он говорит, файлы зашифрованы. Обычным способом не открыть.

— Говорит, что такое шифрование обычно используют для серьезных документов. Посоветовал в полицию.

Тишина длилась секунды три. Четыре.

— В полицию?