Незваный кортеж: свекровь выставила невестку на мороз, но через час за девушкой приехали три черных авто

Потом слышно, как девочка плачет.

— Тётя Тамара меня заперла. Здесь темно и холодно. Мама, где ты?

Голос становился всё слабее.

— Тётя Тамара злая. Тётя Тамара забыла меня.

В зале кто-то всхлипнул. Даже судья снял очки и протёр глаза. Тамара Ивановна побледнела как мел, схватилась за сердце.

— Это подделка! Монтаж! Не может быть!

— Экспертиза подтвердила подлинность записи, — сухо сказал прокурор. — Девочка записала свои последние слова. Три часа звала на помощь, а потом замолчала. Навсегда.

Тамара Ивановна вдруг согнулась пополам, застонала:

— Сердце! У меня сердце! Врача!

Но судебный медик, осмотрев её, покачал головой. Симуляция. Пульс нормальный, давление в норме.

— Я умираю! Не чувствую рук!

Подсудимая упала с лавки, корчилась на полу. Но когда конвоир наклонился к ней, она резко вскочила и попыталась вырваться. Её скрутили, надели наручники.

— Сидеть! Ещё одна попытка побега — и получите дополнительный срок.

Процесс длился две недели. Каждый день приносил новые, ужасающие подробности. Выяснилось, что Тамара Кротова издевалась над детьми годами. Запирала в подвалах, кладовках, туалетах. Била по рукам линейкой до синяков. Заставляла стоять в углу по несколько часов.

— Она была садисткой, — сказал детский психолог, вызванный экспертом. — Получала удовольствие от власти над беззащитными. Такие люди специально идут работать с детьми. Там можно безнаказанно тиранить.

Оксана присутствовала на всех заседаниях. Она сидела в зале, слушала показания и понимала: всё это время жила рядом с монстром. Свекровь не изменилась за эти годы, просто сменила жертв. Вместо чужих детей мучила её.

Максим тоже приходил в суд. Он сидел отдельно от жены, не решаясь подойти. После каждого заседания пытался заговорить с ней, но Оксана проходила мимо, не замечая его существования.

— Оксана, пожалуйста, поговори со мной. Я понимаю, что виноват, но мы же можем всё исправить.

Она остановилась, посмотрела на него впервые за все эти недели.

— Исправить? Ты хочешь исправить смерть ребёнка? Мой отрезанный палец? Шесть лет унижений?

— Я не знал, что она такая.

— Знал. Просто не хотел знать. Тебе было удобно верить, что мать у тебя святая, а жена — стерва.

Оксана показала забинтованную руку.

— Это цена твоей слепоты.

В день выписки из больницы Оксана приехала домой собрать вещи. Квартира казалась чужой, враждебной. В каждом углу чувствовалось присутствие Тамары Ивановны: её злоба, её ненависть, её жестокость. Максим ждал её в гостиной. На столе лежали документы: справка о трудоустройстве в местной транспортной компании, договор аренды квартиры в центре города…