О чем шептались заговорщики в машине, пока мать жениха затаила дыхание

Утром в день свадьбы сына наш водитель сказал: «Ложитесь на заднее сиденье и накройтесь пледом. Вы должны это услышать». Я хотела возразить, но он умолял, и в его глазах читалась такая тревога, что я отступила.

Июньский туман еще не отпустил Одессу, и морской горизонт за окном особняка на Французском бульваре растворялся в молочной дымке, проступая лишь контурами, будто набросок художника, который передумал заканчивать картину. Зинаида Степановна стояла перед зеркалом в спальне, держа на весу вешалку с платьем.

Тем самым, что выбирала три месяца назад в бутике на Дерибасовской, когда все казалось правильным и счастливым. Когда продавщица восхищенно цокала языком, а Богдан, заглянувший на минуту, сказал: «Мама, ты будешь самой красивой. Элегантный наряд матери жениха».

Она должна была испытывать радость, легкое волнение, может быть, слезы умиления — все то, что полагается женщине, отдающей сына другой. Вместо этого в груди ворочалось что-то тяжелое, неоформленное, похожее на предчувствие беды, которое невозможно ни прогнать, ни объяснить.

Три года назад, когда Леонид умер от обширного инфаркта прямо в своем кабинете с видом на Одесский порт, оставив ей сеть ресторанов «Черноморский», логистическую компанию и коммерческую недвижимость на 300 миллионов, Зинаида Степановна научилась превращать горе в топливо.

Пока она проверяла склады в порту, вела переговоры с поставщиками морепродуктов и разбиралась в контейнерных перевозках, ей некогда было тонуть. Богдан тонул за двоих. Ее мальчик, ее сын, потерявший не просто отца, а жизненный ориентир, моральный компас, источник мужской мудрости, которую не заменит никакая материнская любовь.

Он ходил по дому как тень целый год после похорон, почти не ел, не встречался с друзьями, часами сидел в кабинете отца, перебирая его бумаги, будто искал там ответы на вопросы, которые не успел задать. Зинаида Степановна видела эту пустоту в его глазах, эту зияющую потребность в привязанности, в ком-то, кто заполнит место, освободившееся после ухода Леонида.

Но она была слишком занята спасением бизнеса, чтобы помочь сыну по-человечески. А потом появилась Милена. Благотворительный аукцион фонда помощи детям. Зинаида Степановна до сих пор помнила тот вечер в мельчайших деталях, хотя прошло уже два года.

Богдан вернулся домой другим человеком. Впервые за долгие месяцы его глаза блестели, он говорил взахлеб, размахивал руками, улыбался той мальчишеской улыбкой, которую Зинаида Степановна уже не чаяла увидеть.

— Мама, я встретил ее! Она переехала из Киева, представляешь, ради спокойной жизни у моря. Она занимается благотворительностью, она понимает меня, она… — он не мог остановиться. И Зинаида Степановна слушала, чувствуя одновременно радость за сына и странный холодок под ложечкой.

Слишком идеально, слишком своевременно, слишком похоже на сказку. Через неделю Богдан привел Милену в офис. Красивая, образованная, с отточенными манерами и мягким голосом.

Она говорила все правильные слова, выражала соболезнования по поводу смерти Леонида Марковича, восхищалась видом на море. Но ее взгляд Зинаида Степановна заметила сразу. Он блуждал по дорогой обстановке с особым, оценивающим выражением, задерживаясь на произведениях искусства, на антикварных часах, на том самом виде из окна, который стоил половину цены этого офиса.

Милена задавала вопросы. Много вопросов — конкретных, специфических. Сколько ресторанов в сети, как устроено управление логистикой, на кого оформлена недвижимость, есть ли партнеры в бизнесе. Это выходило за рамки обычного любопытства невесты, желающей узнать семью жениха, и Зинаида Степановна чувствовала это всем своим существом.

Документы проверили. Зинаида Степановна настояла на этом, хотя Богдан обиделся и назвал ее параноиком. Справка с работы из крупной киевской компании, выписка из реестра на квартиру в столице. Все выглядело убедительно, все подтверждало легенду о благополучной женщине, решившей сменить столичную суету на морской бриз.

И Зинаида Степановна промолчала, убедив себя, что просто не хочет становиться «такой» свекровью, что ее подозрительность — есть лишь ревность стареющей матери, не готовой делить сына с другой женщиной. Она выбрала комфорт краткосрочного мира вместо болезненной правды, не зная еще, что проверяла умело изготовленные подделки.

«Леня, — прошептала она сейчас, обращаясь к фотографии на туалетном столике, — скажи мне, что я зря боюсь. Скажи, что она хорошая». Фотография молчала. Леонид на ней улыбался.

Крупный, уверенный, в той самой рубашке, которую она подарила ему на двадцатилетие свадьбы, когда они ездили в Италию, и он шутил, что научится есть спагетти или умрет от голода. «Смотри людям в глаза, не слушай их слова», — говорил он всегда.

И Зинаида Степановна смотрела Милене в глаза два года, видела там расчет, холодную работу ума за фасадом обаяния, но каждый раз отводила взгляд первой. Хруст гравия на подъездной дорожке вырвал ее из раздумий. Она взглянула на часы. Тимофей приехал на двадцать минут раньше.

За пятнадцать лет, что Тимофей Лукин служил их семье, он ни разу не нарушил график без веской причины. Он возил Леонида на последнюю в его жизни деловую встречу (тогда еще никто не знал, что она последняя). Держал Зинаиду Степановну за руку на похоронах, когда Богдан не мог, сам еле стоял, привалившись к ограде кладбища.

Тимофей был не просто водителем, он был частью семьи, молчаливым свидетелем их радостей и горестей, тем невидимым стержнем, на который можно опереться, не боясь, что он согнется. Зинаида Степановна накинула легкий жакет поверх домашнего платья и вышла на крыльцо, щурясь от солнца, которое начинало пробиваться сквозь туман.

Черный седан стоял у ворот, и Тимофей уже шел ей навстречу быстрым, нервным шагом, совершенно ему не свойственным. Одного этого было достаточно, чтобы тревога в груди Зинаиды Степановны превратилась в ледяной ком.

Его лицо, обычно непроницаемое, как у человека, повидавшего достаточно, чтобы не удивляться ничему, выражало что-то среднее между страхом и решимостью, и морщины на лбу казались глубже, чем обычно.

— Зинаида Степановна, — он говорил тихо, почти шепотом, хотя вокруг не было ни души, только воробьи в кустах сирени да ленивый кот соседей, греющийся на заборе. — Вам нужно сесть в машину. Сейчас. На заднее сиденье. И укрыться пледом.

— Тимофей, что за…

— Пожалуйста! — он перебил ее, и это было так не похоже на всегда корректного Тимофея, что Зинаида Степановна осеклась на полуслове. — Я обещал Леониду Марковичу… Перед самой его смертью в больнице, когда врачи еще надеялись. Обещал, что буду защищать вас и Богдана любой ценой. Вы должны увидеть кое-что своими глазами, иначе не поверите. Никто не поверит.

Имя мужа прозвучало как пароль, как ключ к двери, которую Зинаида Степановна не хотела открывать, но знала, что придется. Она посмотрела на Тимофея. В его глазах не было ни тени сомнения, только тяжелая, выстраданная уверенность человека, который знает больше, чем хотел бы знать, и несет это знание как непосильную ношу.

— Что происходит?