О чем шептались заговорщики в машине, пока мать жениха затаила дыхание

— ее голос сорвался на полутоне, и она возненавидела себя за эту слабость. Не здесь, не сейчас.

— Садитесь. Богдан скоро приедет, он заберет машину, чтобы ехать за Миленой. Она попросила, чтобы он заехал за ней лично, хочет подъехать к ЗАГСу вместе с женихом. Вы будете на заднем сиденье, под пледом. Вы услышите все, что нужно услышать. И увидите.

Зинаида Степановна хотела возразить. Это безумие! Она мать жениха, через четыре часа венчание в Спасо-Преображенском соборе, банкет в лучшем ресторане города на двести гостей, два миллиона гривен вложено в этот день, флористы уже украшают зал, повара готовят семгу и дичь. Гости гладят парадные костюмы.

Но что-то в лице Тимофея, в его напряженных плечах, в том, как он произнес имя Леонида — с интонацией человека, связанного настоящей преданностью, — заставило ее молча кивнуть. Она забралась на заднее сиденье, неловко подобрав полы жакета, цепляясь за подголовник, чувствуя себя нелепо и страшно одновременно, и легла, подтянув колени к груди, как делала в детстве, когда пряталась от грозы.

Тимофей накрыл ее пледом. Тем самым клетчатым пледом, который Леонид всегда брал в дальние поездки в Затоку, когда они с Богданом ездили рыбачить. От ткани слабо пахло его одеколоном (или ей так казалось, потому что хотелось, чтобы пахло). Зинаида Степановна закусила губу, чтобы не расплакаться.

— Лежите тихо! — Тимофей закрыл дверь. — Чтобы не услышали. Молчите!

Ожидание тянулось бесконечно, минута за минутой, и каждая казалась часом. Она слышала, как Тимофей ходит вокруг машины, проверяя что-то, как чирикают воробьи в кустах сирени у забора, как где-то вдалеке гудит теплоход в порту. Обычные звуки обычного одесского утра, которое должно было стать самым счастливым днем в жизни ее сына.

Плед кололся, в спину впивалась складка сиденья, и Зинаида Степановна думала о своем платье, небрежно брошенном на кровать в спальне, которое наверняка уже помялось. Глупая мысль, неуместная, но именно за нее она цеплялась, чтобы не думать о главном. Потом хлопнула входная дверь дома, послышались шаги.

Быстрые, энергичные шаги молодого мужчины в день своей свадьбы, шаги человека, который торопится к счастью — или к тому, что он принимает за счастье. Богдан.

— Тимофей Федорович, доброе утро! Мама еще не спустилась?

— Зинаида Степановна решила поехать отдельно, с подругой, — голос Тимофея звучал спокойно, без малейшей запинки, с той невозмутимостью, которую он оттачивал пятнадцать лет. — Просила передать, что встретитесь в храме.

— А, ну ладно. Странно, конечно, она же хотела вместе… Ну да ладно. Тогда я сам за руль. Милена просила, чтобы я заехал за ней, хочет, чтобы мы вместе подъехали к ЗАГСу. Романтика, понимаете?

Зинаида Степановна под пледом сжалась еще сильнее, вдавливаясь в сиденье, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко. Машина качнулась, когда Богдан сел на водительское сиденье. Хлопнула дверь, заурчал двигатель. Они тронулись.

Несколько минут Богдан вел молча, только постукивал пальцами по рулю. Нервная привычка, оставшаяся с детства, которую Зинаида Степановна безуспешно пыталась искоренить, когда ему было двенадцать. Потом раздался звонок, и он включил громкую связь.

— Милена, любимая, я выехал. Буду минут через двадцать, может, чуть больше, в центре пробки.

— Отлично.

Голос невесты был мягким, воркующим — голос женщины, которая знает, что любима. Но Зинаида Степановна, слышавшая этот голос два года, уловила в нем что-то новое. Натянутую струну ожидания, едва заметное напряжение.

— Подожди меня у въезда на Черемушки, возле торгового центра. Я выйду к тебе сама.

— Почему не подняться? Я бы помог с вещами.

— Квартира съемная, там после сборов беспорядок. Хочу, чтобы ты увидел меня уже готовой, как невесту из журнала, — она засмеялась, и смех этот прозвучал почти искренне. — После сегодняшнего дня все изменится. Наконец. Наконец.

Это слово царапнуло Зинаиду Степановну изнутри, как осколок стекла, о который не ожидаешь порезаться. Не «наконец-то мы будем вместе», нежное и влюбленное, как говорят невесты накануне свадьбы. А «наконец» усталое, как выдох человека, завершившего долгую, изнурительную работу, как облегчение марафонца, пересекающего финишную черту…