О чем шептались заговорщики в машине, пока мать жениха затаила дыхание
— Прекрасно, сынок.
— Я так нервничаю, — он рассмеялся, потирая ладони. — Представляешь, руки холодные, как у покойника. Отец бы, наверное, сказал что-нибудь мудрое, успокоил бы…
— Богдан, — Зинаида Степановна шагнула к нему. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно.
— Мама, не сейчас, — он отмахнулся, улыбаясь. — Через час я женюсь. Что бы это ни было, подождет до завтра. Или до послезавтра. У нас же медовый месяц!
Она смотрела на него, на своего мальчика, который так отчаянно хотел быть счастливым, что не замечал очевидного. И понимала: словам он не поверит. Ему нужны глаза ребенка, голос мужчины, документы с печатями.
— Хорошо.
Она подошла и поправила ему галстук, как делала когда-то мужу перед важными встречами.
— Только помни: что бы ни случилось сегодня, я люблю тебя. И все, что я делаю — для твоей защиты.
— Мама, ты чего? — он нахмурился. — Ты какая-то странная.
— Просто волнуюсь за тебя.
Выходя из комнаты, она прошла мимо двери, за которой готовилась невеста, и услышала голос Милены. Тихий, жесткий, совсем не похожий на тот, которым она говорила с Богданом: «После венчания все закончится. Он ничего не узнает, пока не будет слишком поздно. Деньги переведем в понедельник». Зинаида Степановна замерла на секунду.
Потом пошла дальше, к своему месту в первом ряду. Туда, где стояла тридцать лет назад на собственном венчании рядом с Леонидом, не зная еще, сколько счастья и горя им предстоит разделить. Церковный хор запел, и двести гостей повернулись к дверям.
Свечи горели золотым огнем, ладан курился у алтаря, солнечный свет падал сквозь витражи цветными пятнами на каменный пол. Двери распахнулись, и появилась Милена. Видение в белом: платье за сто тысяч гривен, фата, ниспадающая до пола, букет белых пионов в руках. Гости восхищенно зашептались, кто-то даже захлопал, нарушая церковный этикет.
Богдан у аналоя прижал руку к груди, и по его щекам текли слезы. Слезы счастья, благодарности, облегчения. Зинаида Степановна смотрела, как Милена плывет по проходу, кивая гостям, источая любовь и грацию, и видела то, чего не видел никто: расчет за каждым жестом, ложь за каждой улыбкой, холодную работу ума за фасадом нежности.
Она заметила, как пальцы невесты на мгновение сжали руку Богдана сильнее, чем нужно — мимолетный знак напряжения, первая трещина в отрепетированной маске. Краем глаза она увидела Тимофея у бокового входа: он едва заметно кивнул, подтверждая готовность.
В заднем углу, за массивной колонной, стоял Руслан с Кирой на руках, и девочка вертела головой, разглядывая золотые иконы и горящие свечи. Милена встала рядом с Богданом у аналоя, и священник раскрыл молитвенник. Хор смолк. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи и как где-то за стенами собора гудит город, живущий своей обычной жизнью, не подозревающий о драме, которая вот-вот развернется под этими древними сводами.
Все фигуры заняли свои места. Все нити сплелись в один узел. И Зинаида Степановна, сжимая в сумочке папку с документами, ждала момента, когда этот узел затянется окончательно или будет разрублен навсегда. Отец Павел, благообразный священник с окладистой бородой, раскрыл требник и начал читать молитвы, предваряющие возложение венцов.
Его голос, привычный к этим словам, произносимым сотни раз, разносился под сводами собора торжественно и мерно. Хор отвечал, свечи горели, солнце падало сквозь витражи на белое платье невесты, и все выглядело именно так, как должно выглядеть счастливое венчание. Красиво, благостно, правильно.
Зинаида Степановна стояла в первом ряду, чувствуя тяжесть папки в сумочке, и ждала. Прежде чем совершить таинство, отец Павел поднял глаза от требника: «По древней традиции спрашиваю: нет ли препятствий к сему браку? Знает ли кто причину, по которой сии двое не могут быть соединены?»
Тишина. Богдан улыбался, глядя на Милену. Милена чуть расслабила плечи — едва заметно, но Зинаида Степановна увидела, и ее губы тронула тень облегчения.
— Есть препятствие!
Голос Зинаиды Степановны прозвучал негромко, но в акустике храма разнесся до самых дальних рядов. Она шагнула вперед, выходя из ряда гостей, и двести пар глаз повернулись к ней. Изумленные, недоумевающие, шокированные.
— Мама! — Богдан нахмурился. — Что ты…
