О чем шептались заговорщики в машине, пока мать жениха затаила дыхание

— Богдан прошептал это так тихо, что услышали только те, кто стоял рядом. — Замолчи, слышишь! Замолчи!

Милена вдруг опустилась на колени прямо у аналоя, и белое платье разлилось вокруг нее лужей шелка и кружева. Слезы потекли по ее щекам, размывая тщательный макияж. И она заговорила — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами: «Я не хотела! Вы не понимаете? Никто не понимает! Морозов угрожал забрать Киру, сфабриковать дело в опеке — у него люди везде: в полиции, в органах… Мы задолжали семь миллионов, а начиналось с четырех! Проценты росли каждый месяц. Я не видела другого выхода, понимаете? Какой бы я была матерью, если бы не сделала все возможное ради дочери?!»

— Ты выбрала уничтожить чужую семью ради спасения своей! — голос Зинаиды Степановны был холоден. — Это не материнство. Это преступление.

— Вы не знаете, каково это! — Милена вскинула голову. — Вы, со своими ресторанами, со своими миллионами… Вы не знаете, как это — не спать ночами, потому что боишься, что завтра придут и заберут твоего ребенка!

Богдан стоял неподвижно, глядя на женщину, которую любил два года. Которая заставляла его снова дышать после смерти отца. Которая, как ему казалось, вернула смысл его жизни. Потом он спросил, и его голос был страшен своей пустотой: «Ты хоть немного меня любила? Хоть что-то было настоящим?»

Милена подняла на него глаза, и Зинаида Степановна видела, как она силится что-то сказать, как губы ее шевелятся, но звука нет. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Целая вечность молчания, в которой утонули два года, свадьба за два миллиона и все мечты ее сына о счастье.

— Нет, — Богдан кивнул сам себе. — Я понял.

У выхода из храма уже ждали люди в форме. Двое мужчин, державшихся в стороне во время церемонии. Когда Милену вывели на паперть, один из них произнес формулу задержания, и наручники защелкнулись на ее запястьях поверх белых кружевных перчаток. Кто-то из гостей снимал на телефон, кто-то отворачивался, не в силах смотреть.

— Глеб Морозов задержан при попытке подъехать к собору, — сказал Тимофей, появившийся рядом с Зинаидой Степановной. — Вымогательство, угрозы. Это надолго.

Храм опустел медленно, неохотно. Гости расходились тихо, перешептываясь, бросая взгляды на Богдана, который так и сидел на скамье в первом ряду, обхватив голову руками. Отец Павел деликатно удалился в алтарь. Зинаида Степановна опустилась рядом с сыном. Не касаясь его, просто рядом.

— Как давно ты знала? — спросил он наконец, не поднимая головы.

— С сегодняшнего утра. Тимофей обнаружил раньше, но собирал доказательства.

— Почему не сказала?

— Я пыталась, сынок. В комнате подготовки, помнишь? Ты отмахнулся. Сказал, что все подождет до завтра.

Богдан рассмеялся. Коротко, горько, без тени веселья.

— Я бы не поверил. Я бы защищал ее. Я бы выбрал ее, а не тебя. Я знаю.

Он поднял голову и посмотрел на мать. Глаза красные, лицо осунувшееся. Зинаида Степановна увидела в нем маленького мальчика, который прибегал к ней во время грозы, и взрослого мужчину, которому только что разбили жизнь.

— Я чувствую себя дураком, — сказал он. — Круглым идиотом, которого обвели вокруг пальца.

— Хотеть верить в любовь — не глупость. Она была обманщицей, Богдан. Она подделала документы, которые мы проверяли. Она играла роль два года. Любой бы поверил.

— Отец бы не поверил. Он бы сразу раскусил.

Зинаида Степановна помолчала, вспоминая мужа. Его проницательность, его чутье на людей, его умение видеть за словами правду.

— Не знаю, — сказала она честно. — Любовь делает уязвимыми даже самых умных. Твой отец любил тебя больше всего на свете. Он хотел бы, чтобы ты был счастлив. Возможно, это желание ослепило бы и его.

Богдан уткнулся лицом в ладони, и его плечи затряслись. Зинаида Степановна положила руку ему на спину. Просто положила — не гладя, не утешая словами, просто давая знать, что она здесь..