Он летел домой безработным, но в аэропорту его жизнь круто изменилась

— Подпишите здесь.

Я взял ручку и на этот раз написал своё имя: Артём. Почерк чуть дрожал, но был решительным. Старое перо скрипнуло по бумаге тонким звуком, и сердце сжалось, словно закрылась дверь в прошлую жизнь. Открылась дверь в новую, а что за ней — я ещё не знал.

Подписав, она сунула контракт в папку, повернулась к охраннику и только потом сказала мне:

— Парковка номер три.

Я поплёлся следом. Рюкзак давил на спину. Яна и её мужчина, наверное, уже ушли или всё ещё стояли там, насмехаясь. Я не оглянулся. Есть люди, которые уже вышли из твоей жизни. Незачем оборачиваться.

На парковке шестнадцать роскошных машин всё так же стояли в два ряда. Дверь средней уже была открыта. Охранник открыл заднюю дверь, склонился:

— Артём, прошу.

Я замешкался. Никогда не сидел в таких машинах. Внутри пахло натуральной кожей и дорогим деревом. Холодный, чистый, роскошный запах, от которого я почувствовал себя чужим. Она уже сидела напротив, нога на ногу, белый костюм без единой пылинки. Дверь закрылась, внешний мир отсёкся, шум аэропорта мгновенно исчез. Остался только тихий гул кондиционера.

Машина тронулась. Все шестнадцать автомобилей двинулись колонной из аэропорта, как стая молчаливых чёрных зверей. Я сидел прямо, руки на коленях, чувствуя себя как в кабинете главврача районной больницы, готовясь к встрече с руководством, а не едучи в чужой дом работать личным врачом. Нужно было что-то сказать, чтобы разрядить давящую тишину.

— Скажите, в каком сейчас состоянии ваша мать? Где она лечится?

Она повернулась и посмотрела на меня чуть дольше, чем в аэропорту.

— Называйте меня Кира, — сказала она. — Мою маму зовут Надежда. Она сейчас дома, потому что больница уже мало что может сделать.

Кира — мягкое имя, совершенно не соответствующее её стальному характеру. Но когда она произнесла «мою маму», голос чуть смягчился, словно промелькнуло что-то тёплое. Кира расстегнула сумку и положила мне на колени толстую папку с документами.

— Это полная история болезни моей матери за несколько лет: из столицы, Днепра, Германии, Израиля, Кореи. Изучите внимательно. Через три дня вы должны представить план лечения. Не справитесь — уходите, я найду другого.

Я открыл папку. Результаты осмотров, ЭКГ, УЗИ, анализы — толстая, как книга. Имя Надежда повторялось на каждом листе, рядом разные заключения, но все с одним рефреном: «Аритмия неясной этиологии. Требуется наблюдение. Рекомендовано симптоматическое лечение». Я пробегал глазами показатели, записи других врачей, и на душе становилось тяжело. Они обошли столько мест, потратили неизвестно сколько денег и сил. А я — врач, которого только что объявили виновным в осложнении, и мне вручают этот последний груз. Смешно.

Ехали около часа. Город остался позади. Дорога пошла в гору. По обеим сторонам густые деревья. Наконец колонна свернула на широкую мощную дорогу, обсаженную ровными рядами берёз. Массивные кованые ворота с узорами медленно открылись. Внутри — усадьба на склоне холма. Дом современный, но сад в старинном стиле. Пруд с рыбками, каменные клумбы, сосны и лиственницы. Всё выдавало богатство поколений, а не нуворишей.

Машина остановилась у входа. Две шеренги прислуги в форме уже ждали. Дверь открылась. Холодный ветер с холма ударил в лицо. Кира вышла первой. Я следом, прижимая к груди папку с документами. Во главе прислуги стоял управляющий Виктор, слегка поклонился: «Госпожа Кира», потом скользнул по мне взглядом, оценивающим и холодным. Я поймал ещё несколько взглядов — изучающих, презрительных, любопытных. В таких домах быстро чуют, кто такой: выцветшая рубашка, старые брюки, стоптанные туфли. Всё складывается в образ простого наёмного работника. Не ровня.

Кира ничего не объясняла, только коротко сказала:

— Это доктор Артём. С сегодняшнего дня он отвечает за здоровье мамы.

Слово «доктор» в её устах звучало скорее как должность, чем как знак уважения. Виктор на мгновение замялся, потом тоже поклонился:

— Прошу вас, пойдёмте.

И повёл меня в дом. Хрустальная люстра висела под высоким потолком. Белый свет лился на каменную лестницу. Каждый шаг отдавался тихим эхом, как в большом соборе, только без ладана. Прислуга впереди открыла дверь комнаты на втором этаже.

— Это ваша комната, Артём.

Я вошёл и едва не ахнул вслух. Если бы это был отель, такой номер стоил бы тысяч пятьдесят за ночь. Широкая кровать, белоснежное бельё, большой письменный стол, шкаф, кресло, даже чайный набор. Окно выходит в сад. Ветер доносит запах деревьев. Я стоял посреди комнаты, ошеломлённый и смущённый. Всю жизнь снимал тесные комнатушки с низкими потолками и сырыми стенами. И вдруг оказался здесь, как будто надел чужой костюм. Красиво, но не моё.

Пока я не знал, что делать, Кира сказала от двери:

— История болезни на столе. Вечером спускайтесь на ужин. Потом отведу вас к маме.

И ушла. Стук каблуков затих вдали. Я положил портфель на стол, сел в кресло, глубоко вдохнул и снова открыл папку. На этот раз читал медленнее, внимательнее. Приступы боли в груди возникали внезапно: во сне, на прогулке, за едой. ЭКГ в спокойном состоянии без особенностей. Сосуды не закупорены, клапаны не сужены, гипертрофии нет, ишемии нет, давление скачет без всякой закономерности. Сердечные препараты перепробованы все — и отечественные, и импортные. Иногда помогают, иногда нет. Заключение больницы: редкое заболевание сердца, прогноз неопределённый.

Но чем больше я читал, тем больше чувствовал: что-то не так. Как будто читаю дело, где преступник нарочно оставил чёткие следы, но когда идёшь по ним, каждый след неполный. Я отметил карандашом несколько деталей: время приступов, что она ела накануне, какие лекарства принимала, запах в комнате, который врач мельком упомянул. Запах сухих цветов, чашка травяного чая, лёгкое снотворное.

Я вспомнил, как на борту самолёта Надежда лежала без сознания: запах пожилого человека, примесь травяных лекарств. А под ними — едва уловимый острый запах, очень слабый, заметный только при учащённом дыхании. Когда-то я учился у старого деревенского травника в Ельце. Он говорил: «Есть вещи, которые приборы не уловят, только нос человека с опытом почует».

Последний лист — заключение крупной больницы в Днепре. «Возможно воздействие нетипичного нейротоксина. Необходимо исследовать среду обитания, пищу, напитки». Эта строка была перечёркнута, а сверху резкая подпись: «Не согласен. Рекомендую исправить на идиопатическую аритмию». Имя подписавшего — Глеб.

Я потемнел в лице. Глеб — тот самый, кто только что звонил и угрожал мне. Его имя здесь, в истории болезни матери Киры, как чёрное пятно на белой бумаге. Я положил ручку на стол, откинулся на спинку кресла, сердце колотилось. Неужели всё происходящее со мной, с Надеждой, с Кирой, со всем этим домом связано с Глебом? Или это просто совпадение? Я не решался делать выводов, но искра подозрения уже затеплилась, как уголёк в остывшей золе.

За окном смеркалось. Закатное солнце бросало длинные жёлтые полосы в комнату. Снизу доносился звон посуды, чей-то тихий голос. Где-то в этом доме лежала женщина, которой я сохранил жизнь на борту самолёта. Её усталое сердце могло снова забиться в любой момент. Я посмотрел на свои руки. Эти пальцы столько раз дрожали перед операциями. Вспомнил её взгляд на борту, когда она открыла глаза — искру жизни, вырванную у смерти. Я прошептал себе: «Ладно, считай, что судьба дала мне ещё один шанс. Не шанс стать зятем богачей, а шанс начать заново в профессии, которую я выбрал».

Раздался тихий стук в дверь. Прислуга позвала: