Он летел домой безработным, но в аэропорту его жизнь круто изменилась

— Если почувствуете опасность, немедленно уходите. Мы с мамой нуждаемся в вас живом.

Эти слова заставили сердце сжаться. Я кивнул, но понимал: дойдя до этой точки, отступить — значит позволить Глебу остаться скрытой угрозой.

Семь часов вечера. Моросил дождь. Кафе на набережной было почти пустым. Глеб опоздал на десять минут. Он был в тёмном пальто, держался спокойно, как будто шёл на встречу со старым другом. Сев напротив меня, он долго смотрел, потом улыбнулся:

— Артём, не думал, что у тебя хватит смелости назначить мне встречу один на один.

Я подвинул к нему чашку кофе:

— Вы тоже? Я думал, вы пришлёте людей утопить меня в реке.

Глеб тихо рассмеялся:

— Я хочу сначала услышать, что именно ты знаешь.

Я смотрел ему прямо в глаза:

— Я знаю, что вы использовали нейротоксин, извлечённый из редких растений. Я знаю, что вы наняли людей подмешать его в чай Надежды. И я знаю, что ваша конечная цель — проект кардиопрепаратов, который контролирует Надежда.

Улыбка на губах Глеба не погасла, но глаза постепенно похолодели.

— Доказательства?

— У меня есть образцы яда и показания того, кто делал укол той ночью. — Я старался говорить спокойно.

Глеб покачал головой. Во взгляде мелькнула жалость.

— Артём, ты ещё слишком зелен. Показания наёмника не стоят ни гроша. Образцы без установленного происхождения. Как думаешь, кому поверит полиция? Тебе, уволенному врачу, или мне, директору уважаемой лаборатории?

Я молчал. Глеб продолжил:

— Ты позвал меня сюда не просто, чтобы пугать.

Я глубоко вдохнул:

— Я хочу, чтобы вы остановились. Вышли из проекта и дали гарантию, что не тронете Киру с матерью и мою семью.

Глеб уставился на меня, потом громко расхохотался. Смех эхом разносился по пустому залу, мороз по коже.

— С какой стати ты ставишь мне условия?

Я сжал кулаки:

— С того, что я раскрыл вашу схему отравления.

Глаза Глеба потемнели. Он помолчал несколько секунд, потом медленно произнёс:

— Ты не понимаешь, Артём. Этот проект — вся моя жизнь. Надежда держала его все эти годы только чтобы заставить меня зависеть от Киры. Я не могу позволить им и дальше мной манипулировать.

— Поэтому вы убиваете? — спросил я.

Глеб посмотрел мне прямо в глаза, не уклоняясь:

— Если бы ты был на моём месте, ты поступил бы так же.

В тот момент я ясно понял: между мной и Глебом нет места компромиссу. Это уже не спор об интересах. Это последняя граница между человеком и зверем.

— Вы не уйдёте от ответа, — сказал я.

Глеб встал и накинул пальто.

— Попробуй. Но прежде чем думать о победе надо мной, позаботься как следует о своих близких.

Он повернулся и вышел в пелену мелкого дождя. Я сидел оцепенев. Это не была пустая угроза. Перед глазами тут же встали измученные лица приёмных родителей в деревне.

Не допив кофе, я выбежал из кафе. Телефон зазвонил. Звонила соседка из деревни. Голос Зои дрожал:

— Артём, какие-то люди приходили спрашивать о твоих родителях. Странные, говорили резко.

Грудь сдавило.

— Что они сделали?

— Постояли у двери, сказали пару слов и ушли. Но мама твоя так испугалась, вся затряслась.

Я повесил трубку и сразу набрал Киру. Она ответила мгновенно. Не дав мне договорить, сказала:

— Я знаю, мои люди уже на месте. Ваши родители в безопасности.

Я привалился к мокрой от дождя стене и выдохнул так, словно только что вернул себе жизнь. Кира продолжила, голос стал глуше:

— Глеб потерял терпение. Нам нужно закончить это быстро.

Той ночью я не вернулся в главный дом, остался в гостевом крыле с охраной. Впервые в жизни я спал в комнате, окружённой вооружённой охраной. Я не чувствовал себя в большей безопасности, только яснее понимал, что затянут в войну без пути назад. В темноте я думал о взгляде Глеба, когда он выходил из кафе. Это был взгляд человека, решившего идти до конца. И я понимал: его следующий удар не будет прощупыванием. Он ударит прямо в моё самое уязвимое место. На другом конце провода Кира тоже не спала. Я знал, сейчас она сидит у кровати матери, одновременно тревожась за Надежду и готовясь к тому, что впереди. Мы оба стояли в вихре судьбы, каждый на своём месте, но глядя в одну сторону, полную мрака.

Глеб снова нанёс удар, и на этот раз он больше не скрывался. После той ночи, когда люди Глеба появились у дома моих родителей, я почти не спал. Хотя я знал, что люди Киры охраняют их, в груди было тяжело, как от камня. Это чувство беспомощности яснее, чем когда-либо, дало мне понять: с того момента, как я переступил порог этого дома, моя судьба перестала принадлежать только мне. Каждое моё решение может потянуть за собой жизни тех, кого я люблю.

Ранним утром Кира позвала меня в комнату Надежды. Ей стало гораздо лучше. Она могла сидеть и ела кашу. Взгляд был куда яснее, чем в прошлые дни. Увидев меня, она взяла меня за руку, худую, но тёплую.

— Прошлой ночью ты снова спас мне жизнь, — тихо сказала она.

Я опустил голову, не смея принять благодарность. Кира молча стояла у окна, глядя в сад, ещё мокрый от росы. Я смотрел на её силуэт — красивый, но странно одинокий.

После осмотра Надежды я спустился за Кирой в её кабинет. Она закрыла дверь и показала мне внутренний отчёт: денежный перевод от подставной компании на зарубежный счёт именно прошлой ночью. За этой компанией стоял никто иной, как Глеб.

— Он готовит путь к отступлению, — сказала Кира совершенно спокойно. — И перед тем как исчезнуть, он сделает что-то достаточно крупное, чтобы обрубить все хвосты.

Я понимал, что значит «достаточно крупное». Это могла быть смерть или подстроенный несчастный случай. И очень возможно, что целью на этот раз будет не Надежда.

— Артём, — Кира повернулась ко мне, взгляд решительный. — С этого момента вы не должны выходить за пределы моего контроля. Вы — последняя фигура, которую Глеб ещё не сломал.

Я не возражал. В такой ситуации любое упрямство — самоубийство.

В обед, когда я был во внутренней лаборатории, проверяя результаты анализов на токсины, телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я помедлил и ответил. На том конце — нарочито изменённый хриплый мужской голос:

— Если хочешь, чтобы твои родители остались в покое, сегодня в 21:00 приходи один на старый склад у южной пристани.

Не успел я ответить — сбросили. Тело похолодело. Сколько бы я ни готовился морально, когда лезвие по-настоящему коснулось семьи, я не смог сохранить спокойствие. Я сразу сообщил Кире. Она выслушала, лицо не изменилось, только кивнула.

— Он хочет отделить вас от меня. Это очевидная ловушка.

— Но если я не пойду, мои родители… — голос сорвался.

Кира помолчала, потом медленно сказала: