Он летел домой безработным, но в аэропорту его жизнь круто изменилась

— Их охраняют в несколько слоёв. Этот звонок — приманка. Если пойдёте один, погибнете вы, не они.

Я застыл. Разумом я понимал, что она права, но чувства не давали остаться равнодушным при слове «родители».

Кира долго смотрела на меня, потом понизила голос:

— Вы пойдёте сегодня. Но не один.

Без десяти девять. Машина остановилась в 500 метрах от старого склада. Моросил дождь. Жёлтый свет фонарей падал на чёрную воду реки. Я пошёл вперёд пешком. В ухе — крошечный передатчик. Голос Киры на связи: «Спокойно. Идите медленно».

Дверь склада была приоткрыта. Внутри кромешная тьма. Я вошёл. Шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Несколько теней отделились с двух сторон и окружили меня. Я узнал: в глубине, прислонившись к ржавому контейнеру, стоял Глеб.

— Ты пришёл? — сказал Глеб с ноткой удовольствия. — А я думал, ты будешь прятаться за Кирой вечно.

Я не ответил, просто смотрел на него.

— Чего вы хотите?

Глеб медленно приблизился:

— Я хочу, чтобы ты исчез из этой жизни. Взамен твоя семья в деревне будет жить спокойно.

Я горько усмехнулся:

— Вы угрожаете врачу жизнью его приёмных родителей. Думаете, я поверю?

Глеб посмотрел на меня ледяным взглядом:

— Я никогда не шучу в делах.

Один из людей за моей спиной толкнул меня вперёд. Я пошатнулся, чуть не упал. В ухе голос Киры стал жёстче: «Артём, не делайте резких движений. Мои люди приближаются».

Глеб махнул рукой, остальные отступили на несколько шагов.

— Я не хочу шума. Один укол, и вы уйдёте тихо, без следов.

Я смотрел на шприц в его руке, и внутри наступило странное спокойствие. В тот момент я думал о приёмных родителях в деревне, о Надежде, едва дышащей, и о Кире — женщине, в чью жизнь я вошёл так неожиданно. Я не боюсь смерти, я боюсь умереть напрасно.

— Вы не можете меня убить, — сказал я медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Потому что, если я умру, весь процесс детоксикации Надежды остановится. Как долго она проживёт без меня?

Глеб замер на долю секунды. Я знал: я попал в его слабое место. Надежда ещё не полностью вне опасности. Яд, накопившийся в её теле за годы, не выведется за несколько дней. Я единственный, кто владеет протоколом наблюдения после детоксикации.

— Ты ставишь на кон свою жизнь, — сказал Глеб глухо.

— Я ставлю на кон вашу, — ответил я.

Воздух в складе сгустился. Мы смотрели друг на друга, никто не шевелился. В этот момент снаружи раздался звук сирен и топот множества ног. Лучи фонарей осветили стены. Люди вокруг меня заметались. Глеб резко обернулся, но было уже поздно. Дверь склада вынесли. Вошла Кира, за ней полиция и спецназ. Свет ударил Глебу в лицо. В ту секунду, когда свет упал на него, я впервые увидел растерянность на этом всегда самоуверенном лице.

Кира холодно произнесла:

— Глеб, вы арестованы за организацию убийства и отравления.

Глеб громко рассмеялся, но смех был пустым.

— Думаете, этого достаточно, чтобы меня остановить? Кира, вы забыли, кто я?

Полицейский подошёл и защёлкнул наручники. Глеб не сопротивлялся, но перед тем как его увели, он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд глубокий и мрачный.

— Артём, ты думаешь, что победил? Ещё нет. То, что я оставил после себя, тебе не остановить.

Эти слова тяжело легли на сердце. Я отчётливо чувствовал: противостояние с Глебом — лишь верхушка айсберга. Под поверхностью скрывались водовороты, куда более глубокие. Когда всё было закончено, Кира ещё долго стояла в подвале. Я смотрел на неё. На её лице не было облегчения человека, только что избавившегося от врага. Лишь усталость и смутная тревога, которой она не могла дать имя.

— Артём, — тихо сказала она, — вам тоже так кажется? Всё прошло слишком гладко.

Я кивнул. Я думал то же самое. Глеб не из тех, кого легко загнать в угол парой ходов. То, что он позволил себя поймать в такую очевидную ловушку, — скорее всего, он выигрывал время для чего-то большего, происходящего в другом месте.

Когда мы вернулись в усадьбу, Надежда спала. Показатели на мониторе были стабильны. Я смотрел на эту худую женщину, и в груди поднималось чувство, которое трудно описать. Она была так близко к смерти, но ещё ближе к тайне, о которой я пока не знал. Бледный свет коридорных ламп отбрасывал наши с Кирой тени на пол. Я вдруг почувствовал: эти короткие спокойные дни могут оказаться последним затишьем перед потрясением, куда более страшным, чем Глеб.

После второго ареста Глеба усадьба погрузилась в странное состояние. Больше не было потока звонков, больше не было незнакомцев у ворот, не было анонимных сообщений по ночам. Редкая тишина опустилась на дом. Казалось, наступил покой. Но для меня и Киры это было лишь затишье на поверхности озера перед тем, как в него упадёт ещё один огромный камень.

Надежда начала заметно восстанавливаться. Тем утром она смогла сама сесть и съела целую тарелку каши, не дожидаясь, пока Кира будет кормить её с ложки. Когда я снова измерил показатели, всё было стабильно. Глядя на неё, я невольно вздохнул с облегчением. Кира стояла у окна, утренний свет падал на её лицо. Впервые за долгие дни я увидел, как уголки её губ слегка приподнялись в настоящей улыбке.

— Кажется, мы почти справились, — тихо сказала она.

Я не ответил. В душе всё ещё жила смутная тревога. Слова Глеба засели в голове, как заноза. Такой человек, как он, никогда не позволит себе оказаться в полностью безвыходном положении. Если он дал себя арестовать снова, точно не потому, что у него закончились варианты.

Днём полиция продолжила допрос Глеба. Его адвокату временно запретили практику за сокрытие улик. Внешне всё шло в правильном направлении. Кира получила информацию от следствия: они обнаружили связь Глеба с сетью нелегальной торговли химикатами. Если соберут достаточно доказательств, приговор будет серьёзным.

Кира вернулась в кабинет позже обычного. Едва она села, зазвонил стационарный телефон. Незнакомый голос. Всего одна короткая фраза:

— Если хотите, чтобы Надежда действительно выжила, приезжайте одна по адресу, который я пришлю. Если сообщите в полицию — второго шанса не будет.

Кира сжала трубку. Когда она повернулась ко мне, в её глазах больше не было привычного спокойствия, только явная растерянность. Не успел я спросить, как её телефон снова завибрировал. Пришло сообщение. Короткое видео, секунд 10-15. Лиц не видно, только знакомая комната. На старом деревянном столе пузырёк с лекарством и листок бумаги. В углу стола я отчётливо разглядел стоптанные пластиковые тапочки Надежды.

Меня пробрал холод. Они проникли в её комнату.

Кира вскочила:

— Невозможно! Комната мамы под тремя уровнями охраны!

— Только если кто-то внутри помог, — сказал я медленно.

Кира посмотрела на меня потрясённо. В тот момент я понял: она осознала то, что я ещё не договорил. В этом доме, возможно, не все принадлежат ей.

Я сразу сказал: