Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме

«Это уголовное преступление». «Знаю». Герман открыл глаза, посмотрел прямо. «Срок давности по мелким кражам истек. Но я не прячусь за этим. Я признаю, был вором. Семнадцать лет, улица, голод. Я нарушал закон». Тишина.

Майор Мельник смотрел на него долго, оценивающе. «У вас есть документы из армии?». «Да». Герман достал папку, которую принес с собой. Справка о снятии с воинского учета. Характеристика из части. Служил безупречно, получил звание.

Майор взял документы, изучил. Читал долго. Потом отложил. «После этого ни одного нарушения. Ни одного. Работал грузчиком, учился, поступил сюда. Чистая биография». Майор откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы.

«Я верю вам, Герман Львович. Но понимаете, компания дорожит репутацией. Совет директоров, акционеры, они консервативны. Если эта информация всплывет в прессе, это может навредить бренду». Он помолчал. «Я передам свой отчет генеральному директору. Решение будет за ним».

Герман кивнул, встал. Ноги были ватными. «Спасибо за честность». «Ваша честность похвальна», — сказал майор на прощание. «Не каждый признается в прошлых ошибках. Но жизнь несправедлива, иногда правда не спасает».

Григорий Саввич вызвал Германа через два дня. Кабинет на пятнадцатом этаже, огромные панорамные окна, за которыми Киев простирался до горизонта. Григорий Саввич стоял у окна, руки за спиной. Обернулся, когда Герман вошел. «Садись», — кивнул он на кресло.

«Нам нужно поговорить». Герман сел. Сердце колотилось так, что, казалось, стук слышен в тишине кабинета. Григорий Саввич прошелся по комнате, собираясь с мыслями. «Я прочитал отчет службы безопасности», — начал он. «Я знаю, что было. И я верю тебе, Герман».

«Верю, что ты изменился, что прошлое — это не приговор. Но…» Он остановился, посмотрел прямо в глаза. «Компания — это не только я. Есть совет директоров, акционеры, партнеры. Они узнают. Марк позаботится об этом, он не остановится».

«И тогда мне будет сложно защитить тебя, не вызвав подозрений в кумовстве. Пойми, я не хочу, чтобы люди думали, что я покрываю сотрудника только потому, что он встречается с моей дочерью». Герман кивнул. Понимал. Все понимал. Это конец.

«Поэтому», — продолжил Григорий Саввич, — «я предлагаю выход. Не увольнение, выход». Герман поднял голову. «Я могу предложить тебе оплаченное обучение в престижном вузе. Магистратура за границей, IT-направления — все за счет компании».

«Берлин, Амстердам, Цюрих — на выбор. Два года обучения, стажировки в европейских компаниях. Когда вернешься, у тебя будет диплом международного образца, опыт, репутация. Никто не сможет упрекнуть тебя в том, что ты здесь благодаря связям. Ты заработаешь свое место. Честно. Сам».

Герман молчал. В голове гудело. Два года. За границей. Без Есении. «А Есения?» — выдавил он. «Что она скажет?». Григорий Саввич подошел, положил руку ему на плечо. «Спроси ее сам. Но знай, я не разлучаю вас. Я даю тебе возможность вернуться победителем. Не беглецом, а профессионалом. Чтобы никто никогда не смел сказать, что ты не заслужил ее».

Вечером они встретились в парке. Ноябрь был холодным, деревья стояли голыми, дорожки покрылись опавшими листьями. Есения пришла в пуховике, щеки розовые от мороза. Они сели на скамейку у пруда, где плавали последние утки, не улетевшие на юг.

Герман рассказал. Про предложение отца, про магистратуру, про два года разлуки. Есения слушала, не перебивая. Лицо ее бледнело с каждым словом. «Два года», — повторила она, когда он замолчал. «Два года без тебя». «Я могу отказаться».

Герман схватил ее за руки. «Скажи, и я откажусь. Останусь здесь, найду другую работу. Мы будем вместе». Есения молчала долго. Смотрела на пруд, где утки ныряли за кормом. Потом тихо спросила. «А ты будешь счастлив? Работая где-то на второстепенной должности, зная, что мог вырасти, но отказался ради меня».

«Ты будешь смотреть на меня и думать, из-за нее я не поехал. Из-за нее я не стал тем, кем мог». «Нет. Я никогда не…». «Будешь». Она посмотрела на него, и в глазах стояли слезы. «Может, не сразу. Может, через год, через пять. Но обида придет. Тихая, незаметная. И отравит нас».

Герман хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он знал себя, гордый, упрямый, жаждущий доказать свою ценность. Если откажется, всю жизнь будет мучиться вопросом «А что, если бы?». «Я не хочу, чтобы ты всегда чувствовал, что мне обязан», — продолжала Есения, и голос ее дрожал.

«Я не хочу, чтобы люди говорили, что ты здесь только из-за меня. Поезжай, Герман. Учись. Стань тем, кем мечтаешь. Стань свободным. А я подожду». «А если ты встретишь кого-то другого?». Вопрос вырвался сам, страшный, нелепый. Есения рассмеялась сквозь слезы.

«Ты серьезно? Я десять лет искала тебя. Думаешь, два года меня сломают?». Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть на себя. «Я буду ждать. Сколько нужно. Потому что ты — это ты. Единственный. Мой». И тогда он поцеловал ее.

Впервые, по-настоящему, не в щеку, не робко. Впервые их губы встретились, и мир исчез. Остались только они двое, на холодной скамейке, под серым ноябрьским небом, среди голых деревьев. Поцелуй был соленым от слез, чьих, непонятно, наверное, обоих….