Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме
Герман оторвался от нее, посмотрел в лицо, заплаканное, любимое, родное. «Два года». «Пролетят быстро». «Пролетят», — согласилась она и улыбнулась сквозь слезы. «А потом ты вернешься». «И мы будем вместе. Навсегда».
Он поцеловал ее, последний раз, долгий, отчаянный. Потом развернулся и пошел к контролю. На границе зоны вылета обернулся, она стояла за стеклом, махала рукой. Он помахал в ответ. И шагнул в новую жизнь. Берлин встретил его снегом и чужим языком.
Университет — старое здание с готическими окнами, аудитория, где пахло мелом и кофе. Студенты со всего мира, китайцы, индусы, бразильцы. Герман учился жадно, впитывая знания, как губка воду. Днем — лекции, семинары, лабораторные.
Вечером — стажировка в стартапе, где писал код для приложения по анализу данных. Каждый вечер в двадцать два ноль-ноль видеозвонок с Есенией. Они говорили часами о работе, учебе, планах.
Она рассказывала о Киеве, о коллегах, о том, как Марк уволился, не выдержав позора. История с анонимным письмом вскрылась, Григорий Саввич лично указал ему на дверь. Герман рассказывал о Германии, о новых друзьях, о проектах. Спустя два года.
Самолет приземлился в Борисполе в десять утра, небо серое, снег падал крупными хлопьями. Киев встречал зимой, какой он ее помнил. Герман шел по трапу с рюкзаком за плечами и чемоданом в руке, и сердце билось так, что дыхание сбивалось.
В зале прилета было тесно, встречающие толпились у выхода с табличками, цветами, шариками. Герман вышел из зоны контроля, огляделся, и мир остановился. Она стояла у колонны, в длинном бежевом пальто, волосы распущены, в руках букет белых роз. Есения.
Его Есения. Два года он видел ее только через экран телефона, в пикселях, в замедленных кадрах плохого соединения. А теперь она была здесь, живая, настоящая, в трех десятках шагов от него. Их взгляды встретились.
Герман не помнил, как бросил чемодан. Не помнил, как побежал через толпу, расталкивая людей, не слыша возмущенных криков. Помнил только, как она бросилась навстречу, как букет упал на пол, как они столкнулись посреди зала, и весь мир сжался до нее, до ее запаха, до ее губ, до ее слез на своих щеках.
Они целовались долго, не стесняясь взглядов. Люди обходили их, кто-то улыбался, кто-то фотографировал. Но им было все равно. Два года разлуки растворились в этом поцелуе, соленом от слез, отчаянном, счастливом.
«Ты вернулся», — шептала Есения, прижимаясь к нему так сильно, будто боялась, что он исчезнет. «Ты правда вернулся?». «Вернулся», — повторял Герман, целуя ее волосы, лоб, щеки. «Навсегда. Я дома». И дом был не город, не страна. Дом был она.
Свадьба была простой и прекрасной. Не в ресторане, не в шикарном зале, на берегу Днепра, неподалеку от того самого места, где их судьбы пересеклись. Есения хотела, чтобы круг замкнулся здесь. Гости, близкие, не больше пятидесяти человек.
Григорий Саввич, Нина Борисовна, Олег Петрович, коллеги из компании. Роман с Настей. Он пришел в новом костюме, трезвый, счастливый, обнял Германа так, что ребра хрустнули. Друзья из Германии прилетели, Йоханнес, Клара, Томас, с которыми Герман учился.
Есения была в белом платье, простом, без кружев и лишнего декора. Красивой той красотой, что не кричит, а шепчет. Герман в сером костюме, без галстука. Есения попросила, сказала, что галстуки его душат.
Они дали клятвы под шелест листьев и плеск воды. Целовались под аплодисменты. Танцевали на траве под песню «Океана Ельзи» — «Обійми». И счастье было осязаемым, густым, как мед. Вечером, когда гости разошлись, Герман и Есения сидели на пирсе, опустив ноги в воду, смотрели на закат.
Есения прижалась к его плечу, положила руку на живот. Под легким платьем уже проступал маленький бугорок, три месяца беременности. «Мы расскажем ему, — сказала она тихо, — или ей, историю о том, как его папа спас маму из огня». «И о том, как его мама спасла папу от отчаяния», — добавил Герман.
Они замолчали, слушая тишину. Герман подумал о пути, который прошел, от мальчика, выброшенного на улицу, до мужчины, создающего семью. Этот путь был наполнен болью, но боль закалила, а не сломала. «Я счастлив», — сказал он вслух, и слова эти прозвучали как откровение. «Я тоже», — ответила Есения.
