Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме
«Предложили кресло директора», — Герман прошел на кухню, налил воды из-под крана в кружку. Вода пахла ржавчиной, но он выпил ее залпом. «Нормально прошло». «Нормально», — передразнил Роман. «То есть послали вежливо, да?».
«Сказали, мы вам перезвоним». «Сказали… Ну так и знай, не перезвонят». Роман встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Живот у него обвис, мышцы размякли. В двадцать восемь он выглядел так, словно жизнь уже выжала его досуха.
«Таких, как мы, туда не берут, Герман. Не берут. Пойми это уже. Мы — грузчики. Спины ломаем, пот льем, копейки получаем. Это наш потолок. Смирись». Герман развернулся к нему. В груди закипала злость, обида, усталость — все сразу.
«Ты смирился, Рома. Это твой выбор. Я — нет». «А чего ты не смирился-то?» — Роман шагнул ближе, и в его голосе появились стальные нотки. «Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, раз курсы прошел в интернете, тебе дорога открыта?».
«Да там, в этих башнях, люди с дипломами КПИ работают. Ты кто? Бывший бездомный, солдат, грузчик. Кому ты нужен?». «Замолчи». «Не замолчу. Я тебе как друг говорю, хватит витать в облаках. Ты себе только больнее делаешь».
«Найди работу попроще, на складе, может, или еще где. Нормальные деньги платят, и живи спокойно. Зачем тебе эти мечты?». Герман смотрел на него и вдруг ясно увидел: Роман боится. Боится, что он, Герман, вырвется из этой ямы, а Роман останется один.
Боится подтверждения того, что кто-то может изменить жизнь, а значит, и он сам мог бы, но не захотел, не рискнул. «Мечты», — повторил Герман тихо, — «это все, что у меня есть. Если я их отпущу, я умру. Может, не сразу, но умру. Превращусь в тебя, буду пить пиво по вечерам, смотреть сериалы и жаловаться на жизнь».
«Но я не хочу. Понял? Я не хочу». Он прошел в свою комнату и захлопнул дверь. Комната была крохотной: кровать, стол, старый стул. На столе — ноутбук, обклеенный стикерами с кодом. На стене — календарь, где он вычеркивал дни до собеседования.
Герман лег на кровать, не раздеваясь. Духота стояла невыносимая, окно выходило на проспект, и даже с закрытой форточкой в комнату просачивался гул машин, вой сирен и крики с соседнего двора. Он закрыл глаза, и память потащила его назад.
В подростковом возрасте он лежал не на кровати, а на картоне под мостом. Ноябрь, мороз, пробирающий ветер. Он воровал еду в супермаркетах, батон хлеба, банку тушенки, ел в подворотнях, спал где придется. Семнадцать лет, выброшенный из дома, без гроша в кармане.
Потом была армия. Когда ему исполнилось восемнадцать, он пришел в военкомат и сказал: «Заберите меня». Его забрали. Учебный центр «Десна». Два года строгости, дисциплины и порядка. Там его научили держать спину, подчиняться приказам, верить в систему.
Там он впервые за долгое время почувствовал, что он не один. Рядом такие же солдаты, и если ты упадешь, тебя подхватят. Армия не спасла его, но дала передышку. Дала время подумать. А после — работа грузчиком.
Шесть лет. Рынок на левом берегу Киева, вонь, грязь, грубые шутки, хамство клиентов. Но деньги были. Крыша над головой была. И по ночам — курсы. «Прометеус», видеолекции, бесплатные вебинары.
Он грыз гранит программирования, как грыз хлебные корки в те страшные месяцы на улице. Он не мог сдаться. Не сейчас. Не после всего, что прошел. Где-то за стеной Роман включил телевизор громче, хохот из комедийного шоу разнесся по квартире.
Герман повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. «Я не могу сдаться», — думал он. «Даже если не позвонят. Даже если откажут. Я найду другой путь. Я найду». Словно заклинание, он шептал в темноту: «Я не сдамся».
За окном завыла сирена, и ночь накрыла Киев тяжелым одеялом. Рассвет пах гнилой капустой и надеждой. Герман тащил ящик с помидорами, когда телефон в кармане завибрировал. Семь пятнадцать утра, рынок гудел.
Торговцы кричали, перебивая друг друга, грузовики рычали моторами, выгружая товар. Герман поставил ящик на асфальт, вытер ладони о джинсы. Незнакомый номер. Обычно он не брал трубку, так как коллекторы замучили соседа по квартире, и иногда названивали по ошибке.
Но что-то кольнуло в груди, интуиция шепнула: возьми. «Алло, Герман Львович?
