Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме
Ковровые дорожки глушили шаги. Воздух здесь был другим — плотным, важным. Табличка на двери: «Е. Г. Бондарь, аналитик данных». Герман постучал. Сердце билось чаще, чем следовало. «Войдите».
Голос, не высокомерный, не холодный. Просто голос. Женский, молодой, чуть уставший. Герман толкнул дверь. Кабинет оказался небольшим, но светлым. Окно во всю стену, за ним Днепр, медленный, серый под августовским небом.
Стол из светлого дерева, стеллаж с книгами — математика, статистика, программирование. На стене постер с формулой Байеса. И у окна, спиной к двери, стояла девушка. Она обернулась.
Темно-каштановые волосы до плеч, чуть волнистые, непослушные. Лицо без косметики, или с такой легкой, что незаметно. Изящная, но не хрупкая, в движениях чувствовалась какая-то внутренняя упругость, воля. «Вы из техподдержки?» — спросила она.
«Да», — выдавил Герман. «Олег Петрович отправил. Говорит, у вас проблема с компьютером». «Монитор не включается», — она отступила от стола. «Я думала, видеокарта сгорела, но не уверена».
Герман кивнул, подошел к столу. Присел на стул и тут же почувствовал ее взгляд — тяжелый, пристальный, будто она пыталась прожечь в нем дыру. Руки задрожали, он сцепил пальцы, заставил себя сосредоточиться.
Проверил кабели, перезагрузил системный блок. Монитор мигнул, ожил. Проблема оказалась смешной — кабель питания отошел от розетки. Видимо, кто-то задел ногой. «Все в порядке», — сказал Герман, откатываясь на стуле.
«Просто кабель отошел». И тут он увидел фотографию. Она стояла в серебристой рамке на краю стола рядом с ежедневником. Фотография, размытая по краям, будто снятая в спешке. На ней дом, объятый пламенем.
Языки огня лижут крышу, дым застилает небо. А перед домом — мальчик-подросток, грязное лицо, светлые волосы, взлохмаченные, глаза широко распахнуты. На руках ожоги, красные полосы. Футболка порвана.
Он стоит, опираясь на колени, тяжело дышит. Герман смотрел на фотографию, и мир вокруг начал качаться. Это он. Это его лицо. Его руки. Его.
«Вы меня не узнали, Герман Львович?» — голос Есении, тихий, дрожащий, прорезал оцепенение. Герман медленно, словно во сне, поднял на нее глаза. Он не мог выдавить ни слова. Горло сжалось.
«Откуда у вас эта фотография?». «Двенадцать лет назад», — прошептала она. «Коттеджный поселок, Конча-Заспа. Пожар. Вы спасли десятилетнюю девочку, спустив ее из окна второго этажа на связанных простынях».
Вспышка. Память ударила как молния, расколов время. Февральская ночь, мороз, пламя, которое грызло стены. Дым, такой густой, что нечем дышать. Лестница, рухнувшая под ногами.
Комната, где за столом жалась девочка, маленькая, в пижаме с мишками, лицо мокрое от слез. Он схватил ее, простыни, узлы, окно. Снег внизу. Крики. Люди. И ее лицо. Детское, искаженное ужасом, но живое.
«Это были вы», — выдохнул Герман. «Не вопрос, утверждение». «Да», — Есения шагнула ближе. «Это была я. Вы спасли мне жизнь. А потом исчезли. Я искала вас. Всегда искала».
Герман не мог пошевелиться. Слова не складывались в предложения, только обрывки мыслей, хаотичные, острые. «Как вы? Как нашли?». «Фотографию сделал сосед, журналист. Вернее, это даже не фото, а стоп-кадр с видео, которое он снял на свой старый телефон».
«Опубликовал в репортаже о пожаре на новостном портале. Я нашла ее пять лет назад, когда начала искать осознанно». Есения говорила быстро, сбивчиво, руки ее дрожали. «Вы на снимке в профиль, лицо частично в тени, но я узнала вас».
«Глаза?» — «Я помнила ваши глаза. Я пыталась найти в соцсетях, в базах данных, но ничего. Вы словно растворились. А потом, месяц назад, я случайно зашла в систему кадров, помогала тете Нине с отчетностью, и увидела вашу заявку. Имя. Фамилию. Дату рождения. Фото. Я поняла: это вы».
«И попросили взять меня на работу?» — Герман произнес это механически, будто читал чужой текст. «Да». Есения не стала врать. Посмотрела ему в глаза честно, открыто. «Я попросила отца дать вам шанс. Не объяснила ему до конца почему. Он не знает, что я была в том доме, не знает, что вы меня спасли».
«Моя мачеха солгала ему тогда, сказала, что все в порядке, а он был в командировке, поверил. Я попросила, и он доверился мне. А потом, когда вы начали работать, я попросила сократить испытательный срок, повысить зарплату. Это я. Все это я».
Тишина. Герман сидел, сжав колени руками, и чувствовал, как внутри все переворачивается. Гордость кричала: ты получил работу не по заслугам. Тебя пожалели. Но другая часть, усталая, изможденная годами борьбы, шептала: какая разница. Ты здесь. Ты выкарабкался.
«Я не хотел так», — сказал он глухо. «Я хотел заслужить. Честно. Сам». «Вы заслужили». Есения присела рядом, на краешек стула для посетителей, и голос ее стал твердым.
«Герман Львович, я дала вам шанс попасть на собеседование. Но дальше работали вы. Олег Петрович хвалит вас каждый день, говорит, что за пятнадцать лет не видел такого усердия. Вы задерживаетесь допоздна, изучаете все подряд, помогаете коллегам. Это ваши руки, ваша голова, ваш труд».
«Я просто открыла дверь. А вы вошли сами». «Зачем?» — спросил он тихо. «Зачем вы искали меня?». «Чтобы сказать спасибо», — ответила Есения просто. «И чтобы…» — она запнулась, провела рукой по лицу, — «чтобы как-то отплатить. Вы спасли мне жизнь. Я хочу отблагодарить вас. Назовите любое желание».
«Квартира? Машина? Деньги? У меня есть возможности. У нас есть. Скажите, и я сделаю». Герман молчал. В голове кружились мысли, одна страшнее другой. Квартира — он мог бы иметь свое жилье, не снимать комнату у чужой старухи. Деньги — он мог бы не волноваться о завтрашнем дне, мог бы откладывать, мог бы помочь Роману.
Машина — смешно даже думать, он никогда не водил. Но он посмотрел на Есению, на то, как она сидит, сжав руки в замок, как дрожит нижняя губа, как в глазах застыл страх отказа. И понял: он не хочет ее денег. Он не хочет квартиру, купленную из чувства долга.
Он хочет… «Сходите со мной на свидание». Слова вылетели сами, прежде чем он успел их обдумать. Есения замерла. Глаза ее расширились. «Что?».
