Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме

«Сходите со мной на свидание», — повторил Герман, и голос окреп. «Только это. Один вечер. И мы квиты».

«Вы… Вы серьезно?» — она смотрела на него так, будто он только что предложил улететь на Луну. «Серьезно». Герман выдохнул и вдруг почувствовал легкость, почти безрассудство. «Я не хочу ваших денег. Я не хочу квартиру или машину. Я хочу узнать вас. Девочку, которую спас. Хочу понять, кто вы».

Есения молчала. На щеках ее вспыхнул румянец. «Хорошо», — произнесла Есения, и голос ее дрогнул. «В субботу. Если хотите». Герман выдохнул. Не понял сразу, что задерживал дыхание. «Хочу».

«Тогда…» — она подняла глаза, и в них мелькнула улыбка, робкая, но настоящая, — «тогда в субботу». Герман не помнил, как спускался на седьмой этаж. Ноги двигались сами, автопилот. Он сел за свой стол, уставился в монитор, но не видел ничего.

Перед глазами стояло ее лицо, янтарные глаза, слезы, улыбка. Что я наделал? — думал он, и в животе все переворачивалось. Она дочь генерального директора. Она училась в престижных школах, ездила отдыхать за границу, жила в мире, о котором я даже не мечтал.

А я кто? Грузчик с рынка. Бывший бездомный. Человек, который воровал еду, чтобы не умереть с голоду. Две тысячи первый год. Киев. Соломенский район. Трехкомнатная квартира на пятом этаже, в доме семидесятых годов постройки.

Кухня с синими обоями и старым холодильником «Днепр», который гудел по ночам. Гостиная, где у окна стояло пианино «Украина». Черное, с потертыми клавишами и царапинами на лаке. Мама говорила, что это пианино досталось ей от бабушки, а той от ее матери.

Семейная реликвия. Герману было восемь лет, и мир казался огромным и добрым. Мама, Светлана Михайловна, преподавала музыку в районной школе. Высокая, худощавая, с длинными русыми волосами, которые она заплетала в косу.

Руки ее всегда пахли кремом для рук и мелом от школьной доски. Она учила Германа играть на пианино. По вечерам они садились рядом на деревянную скамью, и ее пальцы скользили по клавишам легко, невесомо, извлекая мелодии, от которых в груди что-то сжималось.

«Видишь, Гера, музыка — это разговор без слов», — говорила она, направляя его неумелые руки. «Ты можешь сказать то, для чего не хватает языка. Запомни это». Он помнил. Помнил, как играл «К Элизе», коряво, сбиваясь, но мама улыбалась и целовала его в макушку.

Отец, Лев Львович, работал инженером на заводе «Большевик» (сейчас он уже назывался иначе). Еще один из тех заводов, что остались с советских времен и продолжали работать по инерции, выпуская детали для станков и промышленного оборудования. Отец был тихим, спокойным человеком с добрыми глазами и привычкой все чинить.

Сломалась розетка — чинил. Не работал радиоприемник — разбирал, паял, собирал заново. Герман помнил один зимний вечер. Отец принес домой старый транзисторный приемник «ВЭФ», найденный на свалке. Вечером они сидели за кухонным столом, и отец показывал, как устроены схемы, как течет ток, как резисторы ограничивают напряжение.

Герман не понимал половины, но слушал, зачарованный. Запах канифоли, тепло паяльника, тихий голос отца — все можно починить, сынок. Главное — понять, что сломалось. Это было счастье, простое, тихое, незаметное. То счастье, которое понимаешь только тогда, когда оно исчезает.

Спустя год маме поставили диагноз. Рак молочной железы, вторая стадия. Слово «рак» было страшным, взрослым, чужим. Герман не понимал до конца, что оно значит, но видел, как отец побледнел, услышав его. Видел, как мама села на диван и долго молчала, глядя в окно.

Началось лечение. Химиотерапия, от которой маму тошнило так, что она не могла встать с кровати. Облучение, после которого кожа покрывалась красными пятнами, будто ожогами. Герман видел, как она худеет, руки становятся тонкими, ключицы проступают острыми углами.

Волосы выпадали клоками, оставались на подушке, и однажды мама попросила отца сбрить их совсем. Отец брил, плакал, а мама держала его за руку и улыбалась. «Ничего, Лева. Отрастут». Они не отросли.

Отец брал кредиты на лекарства, на частные клиники, на экспериментальную терапию. Деньги утекали, как вода сквозь пальцы, но он не останавливался. Работал сверхурочно, брал дополнительные смены, приходил домой серым от усталости.

Герман старался помогать, убирал в квартире, готовил простую еду, сидел с мамой, когда ей было плохо. «Мамочка, тебе лучше?» — спрашивал он, и голос дрожал. «Лучше, солнышко», — лгала она, гладя его по голове. «Скоро все пройдет».

Через несколько месяцев мама умерла дома, в своей кровати, когда за окном падал снег, крупными хлопьями, бесшумно. Герман сидел рядом, держал ее за руку. Она была еще теплая, но дыхание остановилось. Просто остановилось, как часы, у которых кончился завод.

Отец зашел в комнату, встал в дверях. Смотрел долго, потом тихо сказал: «Пойдем, сынок». Похороны были в метель. Герман стоял у могилы, в черном пальто, которое ему было велико, и смотрел, как гроб опускают в землю.

Снег засыпал крышку, и он думал: «Маме холодно там». Хотел крикнуть, остановить, но горло сжалось, и слова не шли. Они с отцом остались вдвоем. В квартире стало тихо, так тихо, что по ночам Герман слышал, как отец плачет за стеной.

Через два года отец познакомился с Жанной на сайте знакомств. Она была моложе его на пять лет, красивая, с темными волосами и улыбкой, которая не касалась глаз. Герман сразу почувствовал, что-то не так.

Жанна была приветлива, обходительна, приносила ему подарки, игрушки, которые уже не подходили по возрасту, книги, которые он не хотел читать. Она старалась, но за стараниями чувствовалась игра, расчет. Отец не видел этого. Или не хотел видеть.

Он был одинок, измучен двумя годами траура, и Жанна предлагала то, в чем он отчаянно нуждался, — иллюзию тепла. Через полгода они поженились. Жанна переехала к ним. У нее были долги по кредитам, съемная комната в плохом районе, работа, которую она бросила сразу после свадьбы.

«Я буду заниматься домом», — объявила она, и отец кивнул. Сначала все было терпимо. Жанна готовила, убирала, изображала заботливую жену. Но постепенно маска начала сползать. Она стала требовать новую мебель, новую одежду, поездки на море.

Отец соглашался, брал кредиты, работал еще больше. Завод переживал кризис, зарплату задерживали, но он молчал, тянул лямку. А Жанна начала высказываться о пианино. «Зачем оно здесь?» — спросила она однажды за завтраком.

«Занимает столько места. Лучше продать, купить нормальный диван». Герман застыл с ложкой в руке. «Это мамино пианино», — сказал он тихо. «Твоя мама умерла», — отрезала Жанна. «Ей оно больше не нужно».

Отец промолчал. Просто опустил глаза в тарелку. Через месяц пианино продали. Герман узнал об этом, когда пришел из школы и увидел пустое место у окна. Кинулся к отцу. «Пап, куда пианино дели?».