Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме

«Продали, Гера. Нужны были деньги». «Но это же мамино». «Это же…». «Не начинай». Отец отвернулся. «Мы обсудили это с Жанной. Она права, оно занимало место». Герман ушел в свою комнату, лег на кровать и плакал до рассвета.

Беззвучно, в подушку, чтобы никто не услышал. Он потерял маму второй раз. Жанна жаловалась на Германа постоянно. Отцу на кухне, за закрытой дверью, но Герман слышал. «Он меня ненавидит, Лева. Я стараюсь, а он даже не смотрит на меня».

«Грубит, хамит. Я не могу так больше». Это была ложь. Герман не грубил, он молчал. Молчал, потому что каждое слово, сказанное Жанне, потом оборачивалось против него. Но отец верил ей.

Усталость, стресс, бесконечные кредиты, все это размывало его способность различать правду и ложь. Он выбирал легкий путь – поверить жене. Скандалы стали частыми. Отец кричал на Германа за пустяки: не убрал в комнате, забыл вынести мусор, пришел поздно из школы.

«Ты убиваешь Жанну своей ненавистью!» — орал он. «Она старается для тебя, а ты что?». Герман молчал. Что он мог сказать? Что Жанна крадет деньги из кошелька отца, покупает себе дорогую косметику и врет, что экономит?

Что она проводит дни, лежа на диване, листая журналы, пока отец вкалывает на две ставки? Что она смотрит на Германа с холодной ненавистью, когда отца нет дома? Но кто бы поверил.

Герман нашел спасение в школьном компьютерном кружке. Старенький класс с десятью компьютерами, учитель — пожилой мужчина, который когда-то программировал на Фортране. Там Герман учился писать код, разбираться в алгоритмах, строить простые программы. Это было его убежище. Там никто не кричал, никто не обвинял.

Однажды отец получил премию — пятьдесят тысяч гривен за сверхурочные (значительная сумма для тех лет). Это были огромные деньги. Он планировал отложить часть на ремонт старого «Ланоса», часть на Германа, на курсы программирования, о которых тот робко заикнулся.

Но деньги исчезли. Отец искал их три дня, перевернул квартиру, проверил все карманы, все тайники. Жанна помогала, охала, причитала. А потом, на четвертый день, случайно нашла двадцать пять тысяч в комнате Германа, под матрасом.

Взрыв был мгновенным. Отец ворвался в комнату, швырнул пачки купюр на стол. «Это что такое?». Герман не понял сразу. Смотрел на деньги, потом на отца. «Я не знаю. Откуда они?». «Не ври мне! Ты украл их! Ты украл мою премию!».

«Нет! Пап, я не…». «Заткнись!» Отец схватил его за плечи, тряхнул. «Я все понял! Ты связался с какой-то компанией, тратишь деньги на наркотики, на…». «Какие наркотики?». Герман вырвался, попятился. «Я никогда не…».

«Жанна предупреждала меня. Говорила, что ты не такой, каким кажешься. Что ты пользуешься моей слепотой и добротой. А я не верил». Жанна стояла в дверях, и на лице ее была маска ужаса. Но глаза… В глазах плескалось торжество.

Герман понял. Слишком поздно, но понял. Она подставила его. Украла деньги, спрятала в его комнате, разыграла спектакль. Чтобы избавиться от него навсегда. «Убирайся из моего дома!» — сказал отец, и голос его был ледяным. «Я не хочу тебя больше видеть! Ты не мой сын!».

Слова вошли как нож. Медленно, глубоко, до самой рукояти. «Пап!». Герман шагнул вперед, протянул руку. «Убирайся!». Герман собрал вещи, рюкзак, документы, куртку, несколько футболок. Руки дрожали так, что еле застегнул молнию.

Отец стоял в коридоре, спиной к нему, плечи ходили ходуном. «Прости!» — шепнул Герман. Отец не ответил. Дверь захлопнулась за спиной. Ноябрьская ночь встретила промозглым ветром и пустотой. Улица — это не романтика фильмов о бродягах.

Это ад, растянутый во времени. Герман скитался. Подвалы, заброшенные дома, иногда ночлежки, где нужно было отстоять очередь за койкой и слушать кашель, хрипы, ругань. Голод был постоянным спутником, тупая боль в животе, которая не отпускала.

Он воровал еду в супермаркетах, батоны хлеба, банки тушенки, прятал под куртку и выходил, стараясь не смотреть на охранников. Несколько раз ловили, выгоняли, грозились полицией. Один раз избили — подростки, скучающие, злые.

Герман не сопротивлялся, просто лежал, свернувшись, пока они пинали его ногами. Стыд был хуже голода. Он рылся в мусорных баках, вытаскивал остатки еды, ел, стоя в переулке, и ненавидел себя за это. Но инстинкт выживания оказался сильнее.

Зима была суровой. Морозы опускались до минус двадцати, и в городе нельзя было выжить. Один бездомный, с которым Герман делил подвал, сказал: «Езжай на дачи, парень. Там хоть тепло найдешь». Герман добрался до поселка Конча-Заспа.

Элитное место, большие дома за заборами, но зимой пусто, многие владельцы не живут. Он нашел недостроенный дом, забрался внутрь, развел костер в железной бочке. Питался консервами, которые находил в других домах, взламывал замки, крался как вор.

Он стал вором. Эта мысль мучила по ночам, но днем он просто выживал. Одиночество было странным. С одной стороны тишина, покой, никто не кричал, не предавал. С другой — пустота, такая огромная, что хотелось выть.

Февраль. Судьбоносная ночь. Мороз минус пятнадцать, ветер. Герман спал в спальном мешке, украденном в туристическом магазине. Проснулся от запаха гари, густой, едкой. Вскочил, выбежал из дома. Соседний особняк горел.

Пламя уже охватило второй этаж, лизало крышу, вырывалось из окон жадными языками. Первый этаж начинал загораться. На улице люди в пижамах, закутанные в одеяла, кто-то кричал в телефон, вызывая пожарных. А кто-то вопил: «Там Есения! Девочка осталась! Инга уехала, она одна там!»….