Он не заметил подмены: как сестра-близнец проучила мужа, обижавшего её сестру

— Тогда будем думать. Но не сейчас. Сейчас у меня есть вещи поважнее.

Она была права. Через два месяца родился Миша — здоровый мальчик, 3600, крикливый и румяный. Я приехала в роддом с огромным букетом и плюшевым медведем. Алина лежала на кровати, бледная от усталости, но сияющая. Рядом стоял Денис, он не отходил от нее ни на шаг.

— Смотри, — сказала она, показывая мне сверток в руках. — Смотри, какой красавец.

Я взяла племянника на руки. Он был крошечный, теплый, пахнущий молоком и чем-то неуловимым, младенческим. Открыл глаза — темно-синие, как у всех новорожденных, — и посмотрел на меня серьезно, будто изучая.

— Привет, Миша, — прошептала я. — Я твоя тетя Маша. Будем путать родственников.

Алина засмеялась — впервые за долгое время я слышала ее настоящий смех. Не натянутый, не вежливый. Настоящий.

Кристины устроили через месяц. Маленькая церковь на окраине, старенький батюшка, который крестил еще наших родителей. Миша вел себя на удивление спокойно: не плакал, не капризничал. Только смотрел вокруг своими уже посветлевшими глазами.

После крестин собрались у Алины и Дениса: они к тому времени купили квартиру, трехкомнатную, в хорошем районе. Не роскошную, но уютную. Настоящий дом.

— За Мишу, — поднял тост Денис. — За моего сына. И за его крестную, без которой ничего этого не было бы.

Все посмотрели на меня. Я смутилась — никогда не любила быть в центре внимания.

— Это преувеличение, — сказала я.

— Нет, — Алина покачала головой. — Это правда. И все здесь это знают.

Вечером, когда гости разошлись, мы с Алиной сидели на балконе. Денис укладывал Мишу спать, и из детской доносилась тихая колыбельная.

— Знаешь, — сказала Алина, — я иногда смотрю на эту жизнь, на Дениса, на Мишу, на эту квартиру, и не верю, что это мое. Что это правда.

— Это правда.

— Помню, как сидела в том доме и думала: вот так и умру. Одна, никому не нужная, забитая. А потом… — Она повернулась ко мне. — Потом ты поменялась со мной местами. Пошла туда, в этот ад. Ради меня.

— Алина…

— Нет, дай скажу. Я никогда не смогу отплатить тебе. Никогда. Но я хочу, чтобы ты знала: каждый день, каждую минуту моей новой жизни я помню, кому ею обязана.

Я взяла ее за руку.

— Ты ничем мне не обязана. Мы сестры. Это не долг, это просто то, что есть.

— Все равно. — Она сжала мою руку. — Спасибо.

Мы сидели молча, глядя на вечерний город. Огни в окнах, шум машин, чей-то далекий смех. Обычная жизнь. Та самая, которую Алина потеряла восемь лет назад и которую наконец обрела снова.

— Маша, — сказала она вдруг, — а ты? Ты же тоже заслуживаешь счастья. Когда уже найдешь кого-нибудь?

Я усмехнулась.

— Успею. Мне и так неплохо.

— Неплохо — это не то же самое, что хорошо.

— Знаю. Но пока… пока мне хватает. У меня есть ты, есть Миша. Есть работа, дом, кот. Это больше, чем у многих.

Она посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала. А я думала о другом. О письмах, которые Игорь пишет из колонии. О его угрозах. О том, что через десять лет — а может, и раньше, если попадет под амнистию, — он выйдет. И вспомнит. И придет. Но это будет потом. А сейчас — теплый вечер, смех сестры, сопение племянника из детской. Сейчас — жизнь. И я собиралась прожить ее так, чтобы не было стыдно.

Три года пролетели как один день. Миша рос, превращаясь из младенца в смешного карапуза. Потом — в серьезного мальчишку с вечными вопросами. Почему небо синее? Куда уходит солнце?

— А тетя Маша — это мамина копия!

Последний вопрос рассмешил нас обеих.

— Не копия, — объяснила Алина. — Сестра-близнец. Мы родились вместе, в один день.

— Как двойняшки из садика?

— Да, как они.

Миша посмотрел на меня, потом на маму. Нахмурился.

— Но вы же разные. У тети Маши вот тут родинка, — он ткнул пальцем мне в щеку, — а у тебя нет.

Мы переглянулись с Алиной. Действительно, с возрастом мы становились все более различимы. Я носила короткую стрижку, она отрастила волосы. У меня появились морщинки у глаз от работы, от усталости. У нее — ямочки на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. А улыбалась она теперь часто.

— Ты прав, Мишенька, — сказала я. — Мы разные. Но все равно — одно целое.

Он задумался над этим, как умеют задумываться только дети — глубоко и серьезно. Потом кивнул, будто принял какое-то важное решение, и убежал играть.

В тот год я наконец познакомилась с человеком. Его звали Андрей — хирург из соседней больницы, вдовец со взрослой дочерью. Мы встретились на конференции, разговорились, обменялись телефонами. Первое свидание было неловким — я разучилась ходить на свидания. Второе — уже лучше. На третьем он взял меня за руку, и я не отдернула.

— У тебя кто-то появился, — заявила Алина при встрече. — Не отнекивайся, вижу по глазам.

— Может быть.

— Как его зовут?