Он не заметил подмены: как сестра-близнец проучила мужа, обижавшего её сестру

Татьяна кивнула.

Мы спустились вниз осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Игорь все еще был в кабинете, я слышала его приглушенный голос.

Подвал оказался большим, захламленным. Старая мебель, коробки, какой-то строительный мусор. В дальнем углу — металлическая дверь, почти скрытая за стеллажами.

— Вот, — Татьяна указала на нее. — Замок ржавый, но открывается. Я проверяла.

— Зачем проверяли? — Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— На всякий случай. Вдруг самой придется бежать.

Я подошла к двери, осмотрела замок. Старый, советский еще. Действительно ржавый, но механизм работает.

— Спасибо, — сказала я. — Татьяна, спасибо вам.

Она покачала головой.

— Не благодарите. Я шесть лет молчала. Шесть лет смотрела, как он ее… — голос сорвался. — Это не искупить.

— Вы сейчас помогаете. Это важно.

Мы вернулись наверх. Татьяна ушла на кухню, а я — в спальню, ждать вечера.

Виктор Калашников приехал в восемь. Грузный мужчина с красным лицом и громким голосом. Они с Игорем заперлись в кабинете, оттуда доносились крики, звон стаканов, мат.

Я ждала. Сумка была собрана, спрятана под кроватью. В кармане — телефон с фотографиями документов. Ключ от подвальной двери Татьяна незаметно сунула мне перед уходом.

В одиннадцать часов я решилась. Спустилась по лестнице тихо, на цыпочках. Из кабинета доносились голоса, но уже спокойнее. Они устали орать. Дверь в подвал была рядом с кухней. Я открыла ее, скользнула внутрь.

Темнота обступила со всех сторон. Телефон-фонарик. Луч света выхватил стеллажи, коробки, металлическую дверь в углу. Я добралась до нее. Вставила ключ, повернула. Замок скрипнул — громко, как мне показалось. Я замерла, прислушиваясь. Тишина.

Дверь открылась. За ней узкий коридор, земляные стены, запах сырости. Я шагнула внутрь. Коридор вывел меня к другой двери — деревянной, рассохшейся. Она подалась легко.

Свежий воздух. Ночное небо. Звезды.

Я была на соседнем участке — заросшем, заброшенном. Пустой дом темнел впереди. Свобода.

Я побежала. До дороги было метров триста — через заросший сад, мимо пустого дома, через дыру в заборе. Я бежала не оглядываясь, сжимая в руке сумку с документами. На дороге поймала попутку — старенькую «девятку» с сонным водителем.

— До центра подбросите? — спросила я, задыхаясь.

— Садись.

Всю дорогу я смотрела в заднее стекло — не едет ли кто следом. Никого. Пока никого.

Водитель высадил меня у круглосуточного магазина. Я поймала такси, назвала свой адрес. Алина открыла дверь раньше, чем я успела позвонить. Бросилась ко мне, обняла, заплакала.

— Живая… — всхлипывала она. — Господи, ты живая…

— Живая. И у меня есть все, что нужно.

Мы просидели до утра. Я показала ей фотографии документов, рассказала про Татьяну, про побег через подвал. Алина слушала, бледнея с каждым словом.

— Это… Это серьезно?

— Он сядет, — закончила я. — Надолго.

— А я? — Я посмотрела на нее. — Ты жертва. Ты ничего не знала. И у тебя есть я — свидетель того, что он с тобой делал.

Алина молчала. В ее глазах боролись страх и надежда.

— Он меня найдет, — прошептала она. — Он всегда находит.

— Не найдет. Потому что у него будут другие проблемы.

Утром я поехала в полицию. Не в местное отделение — туда, где у Игоря связи. В Управление экономической безопасности, к следователям, которые занимаются налоговыми преступлениями.

Меня приняли настороженно: женщина с сумкой, без предварительной записи. Но когда я показала документы…

— Где вы это взяли? — следователь Михаил Андреевич, пожилой мужчина с усталыми глазами, смотрел на фотографии с возрастающим интересом.

— Какая разница? Главное, это подлинники. Если это правда…

Он покачал головой.

— Это не просто уклонение от налогов. Это организованная схема. Отмывание. Здесь на несколько уголовных дел.

— Тогда заводите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы понимаете, что вам придется давать показания? Что вы станете свидетелем? Это может быть опасно.

— Понимаю.

— И все равно хотите?