Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

Михаил шел по запутанному следу дикого кабана уже третий час подряд. Отпечатки копыт постоянно петляли, уводя охотника все глубже в лесную чащу, где даже выпавший снег казался серым из-за невероятной плотности старых елей. Мужчина уже почти смирился с потерей добычи и собирался повернуть обратно, как вдруг его внимание привлек едва заметный дым. Тонкая серая струйка медленно поднималась из-за крутого склона в той местности, где, судя по всем существующим картам, не должно было быть ни хуторов, ни временных зимовий. Охотник привычным жестом проверил заряженное ружье и осторожно двинулся навстречу этой неожиданной находке.

Примерно через полчаса осторожного хода он оказался перед старой землянкой, которая настолько глубоко вросла в холм, что казалась естественным продолжением ландшафта. Тяжелая дверь, сколоченная из потемневших от влаги досок, медленно приоткрылась, издав глухой скрип. На порог шагнул седой, сильно исхудавший мужчина, одетый в старую, многократно заштопанную фуфайку. В следующее мгновение их взгляды пересеклись, и повисла невероятно тяжелая, звенящая тишина. Михаил внезапно почувствовал, как твердая опора предательски уходит из-под его ног.

Он слишком хорошо знал это изможденное, покрытое глубокими морщинами лицо. В последний раз их пути пересекались ровно шесть лет назад, на тяжелейшем разборе той самой провальной операции, когда абсолютно все пошло не по плану. Окружающий лес замер, плотный и совершенно равнодушный к человеческим судьбам, а тяжелые еловые лапы нависали так низко, что задевали плечи. Снег под деревьями казался каким-то тусклым, будто его выжали и забыли нормально высушить перед началом зимы. Охотник машинально сделал шаг вперед, чувствуя, как ноги глубоко проваливаются в рыхлый наст, а дыхание вырывается изо рта густыми белыми клубами.

Дверь приоткрылась немного шире, прежде чем он успел произнести хоть звук. Михаил резко выронил свой тяжелый рюкзак, словно его пальцы внезапно потеряли всякую чувствительность. Плотные ремни с глухим стуком шлепнулись на заснеженную землю, но мужчина даже не обратил на это внимания. Он продолжал неотрывно смотреть в лицо стоящего напротив человека, ощущая, как реальность вокруг него начинает медленно, но методично рассыпаться на куски.

«Проходи в дом», — произнес хозяин негромким, чуть надтреснутым голосом, делая шаг в сторону. От этого короткого слова по спине Михаила пробежал ледяной холод, ведь он мгновенно узнал этот голос. Именно этот командный тон шесть долгих лет назад зачитывал боевые приказы, строго отчитывал за проступки и скупо хвалил за успехи. В последний раз эти интонации звучали в душном кабинете военной комиссии, когда Богдан Степанович Кравченко выходил оттуда полностью разжалованным, с абсолютно пустым взглядом. Михаил переступил порог укрытия совершенно механически, словно невидимая рука с силой толкнула его в спину.

Внутри тесного помещения густо пахло древесным дымом, высушенными горными травами и той специфической затхлой тишиной, которая накапливается лишь годами абсолютного одиночества. Небольшая металлическая печка в углу уютно потрескивала, согревая воздух, а на сколоченной полке выстроились идеально ровные ряды банок с припасами. На грубом деревянном столе стояла мастерски вырезанная из полена фигурка маленькой девочки с двумя косичками. Было совершенно очевидно, что руки талантливого резчика прекрасно знали каждую черточку лица той, кого они пытались воссоздать в дереве. Кравченко молча поставил закопченный чайник на раскаленную поверхность печи, стараясь не смотреть на незваного гостя.

Михаил сразу же обратил внимание на то, как едва заметно, но постоянно дрожат руки бывшего командира. Его пальцы стали узловатыми, кожа сильно обветрилась от суровых условий, а ногти были коротко и неровно обкусаны. «Как вы здесь живете?» — с трудом выдавил из себя гость, чувствуя, как невидимый обруч сдавливает горло. «Вас же все давным-давно похоронили», — добавил он, сглатывая образовавшийся ком. «Я знаю об этом», — абсолютно спокойно ответил Кравченко, аккуратно разливая крутой кипяток по металлическим кружкам.

Охотник тяжело опустился на деревянную лавку, стоявшую напротив печи, и крепко обхватил горячую кружку обеими ладонями, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Он неотрывно разглядывал седые пряди волос, глубоко впавшие щеки и залатанную одежду хозяина землянки. В его сознании этот образ сломленного старика никак не хотел совмещаться с тем волевым командиром, которого он помнил по службе. Тогда Кравченко отличался безупречной военной выправкой, подтянутой фигурой и жестким, проницательным взглядом, не терпящим возражений. Сейчас же перед ним сидел человек, которому на вид можно было дать все семьдесят лет, хотя на самом деле ему едва исполнилось пятьдесят два.

«Я живу в этом лесу уже шесть лет», — тихо произнес хозяин, не отрывая взгляда от темной поверхности чая в своей кружке. «Все это время я нахожусь здесь совершенно один». Услышав это, Михаил живо вспомнил детали тех давних похорон, на которых ему довелось присутствовать. Он вспомнил закрытый пустой гроб, пафосные речи высокопоставленных чинов о героизме и вдову Алену Владимировну, облаченную в глухой черный траур. Рядом с ней тогда стояла семнадцатилетняя дочь Катя, которая постоянно обхватывала себя руками, словно замерзала, хотя на дворе стоял знойный июльский день.

Михаил стоял тогда в парадной форме среди других подавленных сослуживцев и искренне верил, что именно так и должно было случиться. Все считали, что командир просто не выдержал колоссальной тяжести вины за гибель людей и принял истинно мужское решение уйти из жизни. После падения с высокого обрыва в стремительную реку тело так и не удалось обнаружить, что ни у кого не вызвало особых подозрений. «А как же ваша жена? А дочь?» — с трудом подбирая слова, выдавил из себя ошеломленный гость. «Они до сих пор свяренно уверены, что я мертв», — последовал сухой, лишенный эмоций ответ.

Кравченко тяжело отвернулся к крошечному оконцу, между двойными стеклами которого была аккуратно проложена медицинская вата для защиты от лютых морозов. В землянке повисла невыносимо тяжелая тишина, давившая на плечи подобно намокшему снегу на ветвях деревьев. Михаил рефлекторно закрыл глаза и в то же мгновение мысленно перенесся на шесть лет назад, в тот самый пыльный коридор военной комиссии. Воспоминания ворвались в его сознание резко и болезненно, словно громкий хлопок закрывшейся двери. В тот день двадцатитрехлетний контуженный связист, у которого все еще стоял гул в ушах после роковой операции, нервно переминался с ноги на ногу у кабинета.

Его руки предательски тряслись от страха и осознания собственной катастрофической ошибки, стоившей жизней. Он отчаянно хотел войти внутрь, выложить всю правду и честно признаться, что именно он перепутал жизненно важные координаты. Парень собирался рассказать, что поменял местами цифры и банально побоялся переспросить данные у штабной разведки. Но в этот момент тяжелая дверь скрипнула, и в коридор медленно вышел осунувшийся Кравченко. «Товарищ командир, я обязан рассказать им правду», — сбивчиво начал тогда оправдываться Михаил.

Офицер резко остановился, смерил подчиненного долгим, пронизывающим взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Затем он тяжело опустил свою широкую ладонь на подрагивающее плечо молодого бойца, сделав это как-то по-отцовски заботливо. «Просто молчи», — произнес он очень тихо, но в этой фразе звучал стальной приказ, не терпящий никаких возражений. «Здесь я старший по званию, и именно я несу ответственность за все произошедшее. У тебя впереди еще вся жизнь, не ломай ее».

«Но ведь это не так, это исключительно моя вина», — срывающимся шепотом запротестовал связист, чувствуя подступающие слезы. Кравченко жестко оборвал его попытки раскаяться, заявив, что истинный командир всегда отвечает за каждого своего солдата и за любую допущенную им оплошность. По его словам, это правило было написано кровью и не подлежало абсолютно никакому обсуждению. «Я сказал молчи», — повторил он свой приказ. И Михаил действительно промолчал тогда, спрятав правду на разборе полетов и во все последующие дни.

Он хранил это постыдное молчание на официальных похоронах своего командира и продолжал трусливо молчать все эти шесть долгих лет. «Но почему вы решили сбежать и спрятаться?» — спросил Михаил, наконец возвращаясь мыслями в реальность сырой землянки. Хозяин медленно повел плечами, словно пытаясь сбросить с них некий тяжелый, невидимый глазу груз. «Там осталось пятеро мертвых ребят», — произнес он очень просто, но от этого тона становилось страшно. «Пять семей в одночасье остались без любящих отцов, и команду на ту операцию давал лично я».

«Именно поэтому я должен нести за это наказание», — закончил свою мысль седой отшельник. «Но ведь изначальные данные от разведки были ошибочными!» — горячо возразил гость, чувствуя, как в груди с новой силой вспыхивает застарелое чувство вины. «В той трагедии виноваты далеко не только вы, это была цепь трагических случайностей». Кравченко лишь устало качнул головой, в очередной раз повторив свою незыблемую истину о том, что старший всегда берет удар на себя. Михаил отчаянно хотел закричать о том, что это в корне несправедливо и вины там с лихвой хватило бы на всех участников цепочки.

Однако его язык словно онемел, отказываясь произносить нужные слова в присутствии этого сломленного человека. Тяжелый ком снова застрял в горле, в точности так же, как это было шесть лет назад в проклятом коридоре комиссии. «Что ты вообще забыл в этих глухих местах?» — внезапно спросил отшельник, меняя тему настолько резко, словно с грохотом захлопнул входную дверь. «Я теперь работаю охотником и проводником, вожу туристические группы по интересным маршрутам», — сбивчиво начал объяснять гость. «Сейчас выдалось немного свободного времени, вот и решил пройтись по лесу в поисках зверя».

Хозяин коротко кивнул, явно не желая вдаваться в дальнейшие расспросы о жизни вне леса. Он неспешно поднялся со своего места, подошел к раскаленной печи и умелым движением подбросил внутрь несколько сухих поленьев. Яркие искры моментально взметнулись вверх по трубе, напоминая крошечные, быстро гаснущие звезды на фоне темного металла. «Уже темнеет, а обратный путь предстоит неблизкий», — констатировал мужчина. «Оставайся ночевать здесь, утром пойдешь».

Михаил искренне хотел отказаться от этого предложения, но его ноги словно налились неподъемным свинцом. Он покорно кивнул, расстегнул свой походный рюкзак и достал теплый спальный мешок, расстелив его поближе к источнику тепла. Все это время в его голове крутилась лишь одна навязчивая мысль о том, что он просто обязан рассказать всю правду. Он должен прямо сейчас, немедленно вывалить наружу все то, о чем так постыдно молчал долгие годы. Однако правильные слова никак не хотели складываться в предложения, безнадежно застревая где-то на полпути между мыслями и речью.

Кравченко тем временем разогрел банку мясной тушенки в сильно закопченном котелке и быстро сварил простую кашу из старых запасов. Скудный ужин прошел в абсолютном молчании, тишину нарушал лишь монотонный скрежет алюминиевых ложек о металлическую посуду. Гость незаметно наблюдал за своим бывшим командиром, отмечая, как сильно дрожат его натруженные руки. Мужчина подносил ложку ко рту очень медленно и осторожно, словно каждое простейшее движение давалось ему с колоссальным трудом. «Вы совсем не скучаете по общению с людьми?» — осторожно поинтересовался проводник, когда давящая тишина стала казаться физически невыносимой.

«Конечно, скучаю», — честно признался отшельник, даже не попытавшись поднять глаз на собеседника. «Но я просто не имею морального права туда вернуться». «Вы действительно не можете этого сделать, или просто не хотите встречаться с прошлым?»