Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

— попытался докопаться до истины Михаил. На этот провокационный вопрос хозяин землянки предпочел не отвечать вовсе. Он молча поднялся из-за стола, быстро сполоснул свою кружку водой и лег на узкую, жесткую койку, отвернувшись лицом к бревенчатой стене.

Вскоре гость услышал размеренное, тихое дыхание, из-за которого могло показаться, что уставший человек уснул практически мгновенно. Однако Михаил был абсолютно уверен, что Кравченко просто лежит с закрытыми глазами, точно так же, как не мог уснуть он сам. Проводник ворочался в своем теплом спальнике, вслушиваясь в уютное потрескивание дров в печи и завывания холодного ветра снаружи. Окружающий лес жил своей привычной жизнью за толстыми стенами, оставаясь таким же холодным, величественным и надежно скрывающим чужие тайны. Всю ночь охотник убеждал себя в том, что с наступлением утра он обязательно наберется смелости и расскажет всю правду.

Он твердо решил признаться, что шесть лет трусливого молчания — это непозволительно долгий срок для мужской совести. Ему нужно было сказать о том, что командир благородно взял на себя чужую вину, пока он сам отсиживался в стороне. Но как именно подобрать слова, чтобы объяснить весь тот парализующий ужас молодого, неопытного и контуженного бойца? Как донести мысль о том, что прямой приказ начальника не обсуждается, даже если этот приказ велит скрыть правду? Долгое время он наивно верил, что время само залечит душевные раны, но вместо этого чувство вины разрасталось в нем, как ядовитый мох на сырых камнях.

Самым страшным был вопрос о том, изменит ли его позднее признание хоть что-нибудь в сложившейся ситуации. Сможет ли эта правда вернуть к жизни невинно погибших солдат или хотя бы немного облегчить участь человека, добровольно запершего себя в лесной тюрьме? Михаил крепко зажмурился, пытаясь отогнать тяжелые мысли, но долгожданный сон так и не приходил к нему в ту ночь. Лежа в кромешной темноте землянки, под аккомпанемент ветра и печного треска, он осознал лишь одну непреложную истину. Завтрашний день должен в корне изменить все, потому что осознанная правда больше не может быть спрятана в дальний угол памяти.

Утром хозяин гремел у печи с таким усердием, словно задался целью намеренно разбудить своего гостя. Он громко переставлял кружки, с размаху хлопал закопченной крышкой котелка и с силой скреб металлической ложкой по дну опустевшей банки. Открыв глаза, Михаил увидел все того же человека в том же самом тускло освещенном углу, как будто ночи и вовсе не было. Казалось, что не было этих шести лет терзаний, мнимой смерти, и этой сюрреалистичной встречи в глухой карпатской глуши. «Завтрак уже готов», — бросил через плечо Кравченко, даже не обернувшись в сторону проснувшегося.

«Садись и ешь, пока все не остыло», — добавил он привычным командным тоном. Михаил молча сел за грубый стол и с благодарностью принял протянутую ему дымящуюся кружку. Их утренняя трапеза вновь проходила в тишине, нарушаемой лишь мерным постукиванием столовых приборов о металл. Этот до боли обыденный звук делал всю происходящую ситуацию еще более абсурдной и нереальной в глазах гостя. Перед ним сидел официально признанный мертвым офицер, который как ни в чем не бывало варил утреннюю кашу.

А сам он, солдат, долгие годы несущий на своих плечах невыносимый груз чужой смерти, покорно проглатывал эту еду. Оба вели себя так, словно подобный порядок вещей был абсолютно нормальным и единственно верным. Допив остатки терпкого чая, гость сполоснул посуду и принялся методично сворачивать свой спальный мешок. Его руки выполняли привычную работу на полном автомате, в то время как голова нещадно гудела от накопившегося недосыпа и хаотичных мыслей. Ему хотелось немедленно уехать из этого проклятого места, стереть увиденное из памяти и продолжить нести свой крест, как он это делал раньше.

Он пытался убедить себя, что бывший командир отлично справлялся со своим одиночеством до этого момента, а значит, справится и дальше. «Тебе предстоит долгая дорога», — сухо заметил отшельник, глядя в маленькое оконце, сквозь которое пробивался тусклый свет пасмурного рассвета. «Если выйдешь сейчас, как раз успеешь добраться до базы до наступления полной темноты». Мужчина не пытался отговорить гостя от ухода и не задавал абсолютно никаких лишних вопросов о его дальнейших планах. Он просто озвучивал очевидные факты с той же холодной интонацией, с которой когда-то отдавал боевые приказы.

Охотник туго затянул фиксирующие лямки на своем походном рюкзаке, медленно подошел к выходу и неуверенно положил ладонь на ледяную дверную скобу. Слегка толкнув деревянное полотно, он впустил внутрь порцию обжигающе морозного лесного воздуха. Оставалось сделать всего один шаг, чтобы навсегда покинуть это убежище и скрыться в спасительной чаще. Спустя пару часов он мог бы окончательно вернуться к своей привычной, размеренной жизни проводника. Однако его ноги словно приросли к земляному полу, наотрез отказываясь выполнять команды разума.

«Богдан Степанович», — хрипло произнес он, так и не обернувшись к хозяину землянки. «Есть кое-что очень важное, о чем я просто обязан вам сообщить». За его спиной раздалось характерное шарканье старых валенок и скрип деревянной лавки — это командир тяжело опустился на свое место. «Я внимательно слушаю», — последовал тихий, но твердый ответ человека, готового к любым новостям. Михаил наконец-то заставил себя обернуться и посмотреть в глаза своему прошлому.

Пожилой мужчина сидел в напряженной позе, плотно сжав руки на коленях, и терпеливо ожидал слов гостя, словно готовясь к неизбежному удару. «В провале той операции виноваты далеко не только вы один», — с трудом выдавил из себя Михаил, и после этих слов его признание хлынуло наружу бурным потоком. «Именно я тогда выполнял обязанности связиста и принимал те проклятые координаты от разведгруппы. Я получил радиограмму с цифрами 84-27 и записал их в журнал». Эти цифры с самого начала показались мне крайне подозрительными, так как они совершенно не стыковались с той картой местности, которую мы изучали накануне.

«Но я проявил непростительную халатность и не стал ничего перепроверять у разведчиков», — продолжал он свой тяжелый монолог. «Я не проявил инициативу, не забил тревогу и не остановил выдвижение группы в заданный квадрат. Я просто слепо передал вам эти данные в том виде, в котором их услышал, банально поторопившись закончить смену». Услышав это признание, Кравченко буквально окаменел на своей лавке, перестав даже дышать. Он немигающим взглядом смотрел на своего бывшего подчиненного, и в глубине его потухших глаз начало происходить какое-то болезненное изменение.

«На том финальном разборе полетов я струсил и промолчал», — голос Михаила начал предательски срываться от нахлынувших эмоций. «Я до одури испугался военного трибунала и сломанной жизни. Вы благородно взяли абсолютно всю вину на свои плечи, а я оказался жалким трусом». Я был обязан во всеуслышание заявить, что видел явную ошибку в координатах, но проигнорировал ее по собственной глупости. Вместо этого я выбрал путь наименьшего сопротивления и молчал все эти мучительные шесть лет. Отшельник очень медленно опустился еще ниже, словно из его тела разом выкачали все жизненные силы.

Он бессмысленно уставился на неровный пол, где сквозь щели в досках отчетливо проступала сырая, утрамбованная земля. Гнетущее молчание растянулось до невероятных пределов, напоминая туго натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Михаил внутренне сжался, ожидая мощной вспышки гнева, страшных проклятий в свой адрес или даже физического удара. Однако бывший офицер продолжал сидеть абсолютно неподвижно, лишь тяжело и прерывисто хватая ртом воздух. «И ты действительно смог прожить с этим камнем на шее целых шесть лет?» — наконец спросил он глухим голосом, даже не попытавшись поднять голову.

«Я вспоминал об этом каждый божий день», — честно ответил проводник, сжимая лямки своего рюкзака с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Кравченко снова медленно покачал головой, словно пытался отогнать назойливое, жужжащее насекомое. «Я ведь тоже прожил с этим все эти годы, но в абсолютном одиночестве», — констатировал он горькую правду. Внезапно он резко поднялся на ноги, подошел к маленькому окну и с силой уперся горячим лбом в покрытое изморозью стекло. «Я бы в любом случае ушел со службы после такого позора, ведь я был командиром и нес полную ответственность».

«Но если бы я нашел в себе смелость признаться тогда», — горячо возразил гость, делая шаг по направлению к собеседнику. «Вас бы ни за что не разжаловали с таким страшным позором. Всю степень вины справедливо распределили бы между участниками цепочки. Вполне возможно, что львиную долю ответственности вообще переложили бы на несовершенство системы связи или халатность самой разведки». «Запомни раз и навсегда: командир несет личную ответственность за всех своих людей», — жестко отрезал отшельник, не оборачиваясь к гостю.

«Я отвечаю за каждого безусого солдата и за любую допущенную им фатальную ошибку, это правило не подлежит никакому пересмотру». «Но ведь это в корне неправильно и несправедливо!» — в отчаянии выкрикнул Михаил, и его громкий голос эхом отразился от бревенчатых стен укрытия. «Реально виноват в гибели ребят именно я, а вы почему-то годами гниете в этой сырой норе». Услышав это, Кравченко настолько резко развернулся, что гость непроизвольно отшатнулся назад, испугавшись безумного блеска в его глазах. «Ты называешь это укрытие местом, где я просто прячусь от проблем?» — переспросил он обманчиво тихим голосом, в котором отчетливо звенел неприкрытый металл.

«Ты, видимо, искренне полагаешь, что подобное существование не является для меня самым страшным наказанием?» Он широким жестом обвел свое убогое жилище, указывая на черные от копоти стены, ржавую буржуйку, заткнутое ватой окно и одинокую деревянную игрушку. «Эта землянка — моя персональная, добровольная тюрьма строгого режима», — произнес офицер, и на последних словах его железный голос предательски надломился. «Целых шесть лет я не вижу нормальных людей и нахожусь вдали от своей любимой семьи. Я лишил себя даже малейшего права написать им короткое письмо о том, что я до сих пор жив».

«Ты действительно смеешь думать, что такая жизнь дается мне легче, чем официальное разжалование и трибунал?»