Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки
Михаил мгновенно замолчал, чувствуя себя абсолютно разбитым. Он несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь подобрать нужные слова для извинений. Но все заготовленные фразы безнадежно застряли где-то глубоко в пересохшем горле. Хозяин тяжело опустился обратно на скрипучую лавку, двигаясь как очень старый и больной человек. Он с силой потер осунувшееся лицо грубыми ладонями, и гость вновь заметил сильную, неконтролируемую дрожь в его пальцах.
«Незадолго до своего исчезновения я попытался узнать судьбу семей тех погибших парней», — очень тихо начал свой рассказ Кравченко, неотрывно глядя в пол. «Я специально нанял толкового адвоката, чтобы он навел необходимые справки по своим каналам». Каждое произнесенное слово давалось ему с видимым трудом, словно причиняло острую физическую боль. «Военная прокуратура благополучно закрыла то дело, списав смерти ребят на обычные небоевые потери. Официальной причиной трагедии признали грубую ошибку командования».
«Ты хоть понимаешь весь ужас этой формулировки? Они погибли не в героическом бою, защищая свою страну. Их смерть стала результатом банальной, бюрократической ошибки». «Из-за такого унизительного статуса осиротевшие семьи получили сущие копейки в качестве компенсации. У вдовы Надежды Соколенко на руках осталось трое несовершеннолетних детей, кормилец мертв, а денег катастрофически не хватает. Пожилая мать Петра Громенко давно является инвалидом, а сын был ее единственной опорой в жизни».
«Молодая жена Ильи Княжицкого осталась одна с младенцем…» На этом месте офицер резко замолчал и тяжело сглотнул подступивший ком. «Я из кожи вон лез, пытаясь добиться официального пересмотра результатов того расследования. Я задействовал своего адвоката, поднимал старые связи, умолял знакомых штабистов. Но система оказалась сильнее, и дело было окончательно сдано в архив со всеми нужными подписями и печатями». «Никто из высоких чинов категорически не хотел ворошить эту грязную историю и портить статистику. Я обрывал телефоны, писал бесконечные рапорты, унижался и просил о помощи.
Везде мне давали один и тот же ответ: забудь об этом, решения уже приняты на самом верху». Михаил слушал этот страшный рассказ и физически ощущал, как в его груди разрастается ледяная пустота, затягивая его на самое дно. Та глубокая вина, которую он послушно нес все эти годы, внезапно приобрела совершенно иные, чудовищные масштабы. Оказалось, что цена его ошибки — это не только пять оборванных жизней молодых парней. На кону стояли судьбы их беззащитных семей, оставленных государством на произвол судьбы. Дети были вынуждены расти в нищете без отцовской поддержки, а вдовы тянули лямку в одиночку.
Вместо заслуженных по закону почестей и выплат эти люди получили жалкие подачки от чиновников. «Именно после осознания всего этого кошмара я и принял решение инсценировать смерть», — глухо закончил свою исповедь отшельник. «Я просто не смог бы смотреть в зеркало, зная, что из-за моей подписи невинные люди обречены на страдания. Меня убивала мысль о том, что дети моих солдат недоедают, а я абсолютно бессилен хоть как-то изменить этот бюрократический ад». За тонким стеклом землянки громко и пронзительно каркнула ворона, и этот звук показался похожим на издевательский смех.
«А что было бы, если бы нам удалось добиться пересмотра этого дела сейчас?» — внезапно для самого себя спросил гость. «Что, если бы мы заставили систему выплатить семьям все причитающиеся им по закону деньги?» Кравченко лишь устало и абсолютно безнадежно пожал худыми плечами. «Этого чуда так и не произошло тогда, не произойдет и сейчас», — констатировал он с обреченностью приговоренного. «Но почему вы так в этом уверены?» — Михаил непроизвольно сделал еще один шаг навстречу своему собеседнику.
«Да потому что это дело давно пылится в закрытом архиве», — ответил бывший офицер таким тоном, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку. «Все необходимые бумаги давно подписаны нужными людьми, утверждены инстанциями и надежно спрятаны. В этой огромной машине нет ни одного человека, который был бы лично заинтересован в ворошении старых грехов. Оставить все как есть — это самый простой и удобный выход для каждого чиновника». «А что, если мы все-таки попытаемся запустить этот процесс заново?» — лихорадочно рассуждал вслух Михаил, и его горячие слова явно опережали логику.
«Мы могли бы снова поднять эту болезненную тему, нанять первоклассного юриста и по крупицам собрать новые доказательства!» Кравченко поднял глаза и посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, словно видел этого человека впервые в жизни. «Ради чего тебе лично ввязываться в эту заведомо проигрышную войну?» — наконец спросил он с нескрываемым подозрением. Михаил собирался произнести пламенную речь, но внезапно осознал, что у него нет четкого ответа на этот простой вопрос. Зачем ему рушить свою спокойную жизнь?
Возможно, им двигало отчаянное желание хоть как-то искупить свою чудовищную вину перед мертвыми и живыми. Или это была искренняя потребность помочь брошенным на произвол судьбы семьям солдат. А может быть, он просто хотел доказать самому себе, что в этом насквозь прогнившем мире еще не все окончательно потеряно. Четкого ответа не было, но он физически чувствовал, как внутри него ломается какой-то старый барьер. Тот самый психологический блок, который надежно консервировал его совесть все эти долгие годы. «Я пока не знаю точного ответа», — абсолютно честно признался проводник.
Хозяин землянки молча кивнул, словно именно такая искренность и была для него самым правильным ответом из всех возможных. Михаил резким движением закинул тяжелый походный рюкзак на плечи и решительно шагнул за порог укрытия. Обжигающий морозный ветер тут же ударил ему в лицо, но он находился в таком возбуждении, что даже не почувствовал холода. Обернувшись напоследок, он увидел фигуру маленького, поседевшего человека, застывшего в дверном проеме на фоне мрачной темноты. «До свидания, Богдан Степанович», — с уважением произнес гость на прощание.
«Иди с миром», — тихо ответил лесной отшельник. «Береги себя в дороге». Охотник уверенно зашагал по узкой звериной тропе, то и дело проваливаясь в глубокие снежные сугробы. За его спиной раздался глухой стук закрывающейся двери, поставивший окончательную точку в их странной встрече. Михаил шел сквозь чащу и с каждой минутой ощущал все возрастающее давление на свои натруженные плечи. Но причиной этой тяжести был вовсе не набитый вещами походный рюкзак.
Теперь он нес на себе нечто гораздо более весомое и разрушительное — горькую правду. Это было знание о сломанных судьбах ни в чем не повинных семей погибших ребят. Осознание того факта, что хваленая справедливость так и не восторжествовала в этом конкретном случае. Мысль о том, что где-то прямо сейчас растут дети, лишенные отцовского тепла и тех законных денег, которые государство у них цинично украло. Изначально он наивно полагал, что его честное признание принесет долгожданное душевное облегчение. Ему казалось, что стоит лишь сбросить с себя этот груз лжи, как сразу станет легче дышать.
Но в реальности все оказалось с точностью до наоборот — тяжесть вины лишь многократно возросла. Теперь, обладая полной информацией о реальном положении семей, он уже физически не мог просто выкинуть это из головы. Родной дом встретил вернувшегося проводника неприветливым холодом и толстым слоем пыли на подоконниках. В полном изнеможении он швырнул тяжелый рюкзак в дальний угол, затопил остывшую печь и тяжело опустился за стол, безуспешно пытаясь вернуться к привычному ритму жизни. Он пробовал перебирать рыболовные снасти, бездумно сортировал скопившуюся почту и даже порывался обзвонить своих постоянных клиентов.
Однако руки предательски дрожали, а обрывки мыслей хаотично метались в голове, подобно рассыпанным по полу спичкам. Первый звонок от потенциального заказчика раздался лишь на третий день его добровольного затворничества. «Миша, здорово, как у тебя дела?» — бодро прозвучал в трубке знакомый мужской голос. «Наша группа уже полностью собрана, планируем заехать к тебе на этих выходных». «К сожалению, в этот раз ничего не выйдет», — глухо ответил Михаил, неотрывно глядя в окно на раскачивающиеся голые ветви деревьев.
«Отменяй бронь, я не смогу вас принять». «Да что у тебя стряслось-то?» — искренне удивился несостоявшийся клиент. «Ничего особенного, просто сейчас я физически не готов работать с людьми», — отрезал проводник и решительно отключил аппарат. С таким же холодным безразличием он отклонил второй, а затем и третий прибыльный заказ на организацию тура. К концу той тяжелой недели в его рабочем ежедневнике не осталось ни единой заполненной страницы, лишь пустые квадраты дней, лишенных всякого смысла.
Долгими бессонными ночами он неподвижно лежал в темноте, прислушиваясь к скрипу старых половиц и завыванию ветра на крыше, пока тишина не начинала звенеть в ушах. Все его мысли неотступно возвращались к фигуре Кравченко, добровольно замуровавшего себя в лесной землянке. Он мучительно пытался вспомнить лица тех пяти молодых парней, чьи имена давно стерлись из его памяти. Его воображение постоянно рисовало мрачные картины бедности, в которой вынуждены были выживать их семьи из-за грошовых пособий. Ровно через неделю такого саморазрушения Михаил не выдержал и полез в дальнюю кладовку за своим армейским чемоданом.
Смахнув толстый слой пыли, он извлек на свет ветхую картонную папку, от которой исходил стойкий запах старой бумаги и давно минувших дней. Дрожащими руками он перебирал пожелтевшие листы, пока не нашел тот самый страшный документ — официальный список потерь в злополучной операции. Документ был отпечатан на фирменном бланке воинской части и заверен всеми необходимыми печатями и подписями начальства. Пять сухих фамилий, за каждой из которых скрывалась безвременно оборванная человеческая жизнь. Соколенко Иван Петрович, молодой парень с лучезарной улыбкой.
Громенко Петр Сергеевич, чья престарелая мать теперь с трудом сводила концы с концами. Княжицкий Илья Васильевич, так и не успевший увидеть своего первенца. Морозенко Дмитрий Алексеевич и Биленко Андрей Николаевич — отличные бойцы, ставшие жертвами чужой глупости. Михаил бережно достал чистый блокнот и начал медленно переписывать эти имена, тщательно выводя каждую букву, словно это был рецепт спасительного лекарства. Закончив скорбный труд, он захлопнул книжку и тяжело опустил ладонь на ее обложку, словно давая клятву.
Теперь у него был четкий список, но он по-прежнему не имел ни малейшего понятия, как именно должен действовать дальше. Немного поразмыслив, он включил мобильный телефон и отыскал в адресной книге номер Сергея Ковальчука — товарища, с которым они вместе тянули армейскую лямку. В трубке долго раздавались монотонные гудки, прежде чем сонный голос ответил на вызов. «Мишка, это реально ты?» — искренне поразился старый знакомый. «Сколько зим прошло, как ты вообще поживаешь?»
«Да все идет потихоньку», — привычно солгал бывший связист, нервно потирая уставшие глаза. «Послушай, Серый, мне очень нужна твоя помощь в одном деликатном деле. Ты же прекрасно помнишь ту самую операцию в горах?» «Ту, что была шесть лет назад?» — голос собеседника мгновенно потерял всю свою былую веселость. На заднем фоне послышался характерный шорох, словно человек поспешно уединился от посторонних ушей.
«Конечно, я все прекрасно помню», — уже гораздо тише ответил сослуживец. «А в чем, собственно, проблема?» «Ты случайно не в курсе, как сейчас живут семьи тех погибших ребят и где их вообще можно найти?» «А тебе-то зачем понадобилась такая специфическая информация?» — в голосе Сергея прозвучала откровенная подозрительность. «Серый, просто дай мне то, о чем я прошу», — голос Михаила приобрел неожиданно жесткие интонации. Сергей тяжело и протяжно вздохнул в трубку, видимо, принимая какое-то внутреннее решение.
«Я точно знаю, что одна из тех несчастных вдов сейчас проживает в Коломые. Ее зовут Надежда Соколенко, и она вкалывает простой медсестрой в местной городской больнице. Совсем недавно я чисто случайно столкнулся с ней на улице, мы разговорились о том о сем. Она жаловалась, что жизнь невероятно тяжелая, денег катастрофически не хватает даже на самое необходимое. Ее старший пацан вообще рвется бросить учебу в школе и пойти разнорабочим на стройку».
Михаил торопливо записал под диктовку адрес, который друг выдал ему с явной неохотой и опаской. «Миша, ты вообще отдаешь себе отчет в том, куда собираешься влезть?» — с тревогой в голосе спросил товарищ. «С того времени утекло уже шесть лет, какой смысл сейчас ворошить это осиное гнездо?» «Я и сам до конца не понимаю зачем», — абсолютно честно признался бывший связист. «Но я точно знаю, что обязан довести это дело до логического конца». Завершив разговор, он долго и неотрывно смотрел на выведенный в блокноте адрес, терзаясь мучительными сомнениями.
Стоит ли ему вообще переступать порог этого дома и бередить старые раны убитой горем женщины? Что он сможет сказать ей, глядя прямо в глаза? Что именно из-за его чудовищной халатности ее любимый муж вернулся домой в закрытом цинковом гробу?
