Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

— вместо приветствия спросил он.

«Я пришел для того, чтобы рассказать вам последние новости», — тяжело дыша, ответил лыжник, отряхивая налипший снег с теплой куртки. Они привычно расположились на старой лавке возле жарко натопленной буржуйки. Михаил в подробностях пересказал отшельнику все перипетии своего расследования: про консультацию со скептично настроенным адвокатом, про безнадежные запросы в официальные инстанции и про обнадеживающую встречу со штабным майором. Все это время бывший командир сидел неподвижно, завороженно глядя на пляшущие в топке языки пламени.

«Брось ты эту дурную затею, парень», — устало произнес он, когда монолог гостя подошел к концу. «У тебя все равно ничего не выгорит, система своих не сдает». «А вот и нет, я просто обязан довести начатое до конца!» — горячо запротестовал Михаил, до побеления костяшек сжимая в руках жестяную кружку. «Я должен сделать это ради своего собственного покоя. Ради восстановления вашего честного имени.

Ради будущего тех несчастных вдов и сирот». Отшельник не стал вступать в бессмысленную полемику, ограничившись лишь коротким, отрицательным покачиванием головы. По всему его виду было абсолютно ясно, что он не верит в успешный исход этого безнадежного предприятия. Ближе к ночи, когда за маленьким оконцем разгулялась настоящая снежная буря, гость решился задать мучавший его вопрос. «Богдан Степанович, ответьте мне честно: почему вы категорически отказываетесь возвращаться в нормальную жизнь?»

«Даже если нам удастся официально реабилитировать ваше имя и снять все обвинения?» Кравченко долго молчал, собираясь с мыслями, а затем тихо ответил, не отрывая взгляда от тлеющих углей. «Пойми ты наконец, я совершенно не боюсь ни трибунала, ни тюремной камеры. Меня приводит в животный ужас мысль о встрече с родственниками тех ребят. Как я смогу смотреть в полные слез глаза матерей и жен?»

«Но ведь именно сейчас вы находитесь в шаге от того, чтобы реально помочь этим людям восстановить справедливость!» — продолжал гнуть свою линию Михаил. «Ваши личные показания под присягой могут стать решающим аргументом в суде». «Мои жалкие оправдания уже ровным счетом ничего не изменят в этой истории», — жестко оборвал его офицер. «Своим появлением я лишь вскрою старые раны и причиню им новую, невыносимую боль».

Михаил совершенно не разделял подобную логику, но Кравченко уже отвернулся к стене и плотно укутался в свое старое одеяло, давая понять, что дискуссия окончена. Оставшись наедине со своими мыслями, гость лежал возле остывающей печи, вслушивался в завывания вьюги и с горечью думал о том, что командир, возможно, абсолютно прав в своих суждениях. Может быть, он действительно зря взбаламутил это стоячее болото. Ранним утром, так и не попрощавшись со спящим хозяином, проводник встал на лыжи и отправился в обратный путь.

А отшельник в это время стоял у замерзшего окна и с грустью смотрел вслед удаляющейся фигуре. Казалось, что в это самое мгновение между ними оборвалась какая-то невидимая связующая нить. Или же, напротив, начал закладываться фундамент для чего-то абсолютно нового и неизведанного. Спустя несколько дней Михаил возился со своим барахлящим снегоходом в холодном гараже.

Внезапно раздавшийся телефонный звонок заставил его вздрогнуть, и тяжелый гаечный ключ с громким лязгом рухнул на бетонный пол. Вытирая перепачканные солидолом руки о грязную ветошь, он взглянул на экран смартфона и увидел незнакомый номер. Прижав аппарат к уху плечом, он продолжил закручивать упрямую гайку. «Михаил, ты меня слышишь?» — голос отставного майора звучал невероятно напряженно, словно он вел репортаж из вражеского окопа.

«Кажется, я откопал те самые исторические бумажки». Услышав это, механик мгновенно замер на месте, а злополучный ключ во второй раз полетел на пол. «Что именно вам удалось там обнаружить?» — переспросил он севшим от волнения голосом, медленно распрямляя затекшую спину. «Я держу в руках подлинник первичного шифротелеграммы от группы разведки», — почти шепотом ответил его тайный осведомитель. «В этом документе черным по белому прописаны изначальные координаты: цифра 84 вместо правильной 48».

Выходит, что роковая опечатка произошла еще до этапа радиопередачи. Она была заложена в самом первом, рукописном варианте донесения. Ноги Михаила внезапно подкосились, и он был вынужден тяжело опуститься на старую табуретку. «Значит ли это, что мы нашли неопровержимое доказательство системного сбоя в работе штаба?» — не веря своему счастью, пробормотал он.

«Абсолютно верно», — подтвердил его догадку майор. «Проблема лишь в том, что все эти бумажки имеют высший гриф секретности и легально их отсюда вынести невозможно. Попытка сделать это — чистой воды уголовщина». «Нам необходимо срочно увидеться», — безапелляционно заявил Михаил. «Когда и где вы сможете со мной встретиться?»

«Давай сегодня же вечером, в том самом заведении у вокзала». К назначенному времени кафетерий в Ивано-Франковске был под завязку забит шумной публикой. В воздухе висел несмолкаемый гул десятков голосов, звон дешевой посуды и навязчивая поп-музыка из хрипящих динамиков. Майор уже поджидал его за тем же самым дальним столиком у замерзшего окна.

Перед ним лежала весьма потрепанная канцелярская папка с завязками. Как только Михаил присел напротив, старик осторожно приоткрыл свое сокровище и извлек на свет несколько ксерокопий. Это были отвратительного качества черно-белые распечатки с едва различимыми печатями, но основной текст на них вполне поддавался прочтению. Дрожащими руками Михаил взял самый первый лист и впился глазами в неровные строчки машинописного текста.

В самом центре страницы красовались те самые проклятые координаты объекта: цифры 84-27. Его сердце в этот момент словно сорвалось в пропасть. «Да, это именно то, что нам было нужно», — шумно выдохнул он. Старый солдат лишь молча кивнул в ответ, устало потирая поседевшие виски.

«При желании я могу отснять для тебя дубликаты этих документов», — очень тихо предложил он, затравленно озираясь по сторонам. «Но ты должен понимать, что это чистой воды государственная измена. Если меня на этом спалят, то немедленно вышвырнут на пенсию без выходного пособия. А в худшем случае — могут и реальный срок впаять за разглашение секретной информации».

Михаил с нескрываемым уважением посмотрел на этого пожилого, много повидавшего человека в старой куртке. «Объясните мне, ради чего вы так отчаянно рискуете своим благополучием?» — искренне спросил он. Старик выдержал долгую паузу, после чего извлек из внутреннего кармана сильно потертую цветную фотографию. С небольшого снимка на них смотрел молодой, жизнерадостный парень в новенькой военной форме.

«Познакомься, это мой погибший сын Артем», — с невероятной нежностью произнес он, ласково поглаживая изображение большим пальцем. «Он сложил голову в той проклятой миротворческой миссии ровно два десятка лет назад. Военные чинуши цинично списали его смерть на банальный несчастный случай: мол, боец отбился от своих, заблудился в лесу и банально замерз. Но я-то с самого начала знал всю страшную правду о той вылазке.

Их небольшое отделение просто кинули на растерзание, не обеспечив ни надежной связью, ни огневой поддержкой». Трусливый командир отдал приказ об экстренном отходе основных сил, даже не удосужившись предупредить об этом боевое охранение. «Я как проклятый бегал по всем возможным инстанциям, пытаясь добиться правдивого расследования. Я обивал пороги высоких кабинетов, писал жалобы в прокуратуру, требовал наказания для виновных. В ответ мне недвусмысленно посоветовали закрыть рот и не поднимать лишнего шума.

Мне популярно объяснили, что так будет гораздо безопаснее для моего же здоровья». Старик бережно спрятал фотографию обратно в нагрудный карман и посмотрел Михаилу прямо в глаза. «В тот момент я проявил непростительную слабость и предпочел промолчать. Я банально испугался увольнения по статье и потери заслуженной военной пенсии. Моя супруга тогда тяжело болела, и нашей семье катастрофически не хватало денег на дорогие лекарства.

Я сделал страшный выбор: променял светлую память о собственном ребенке на кучку грязных бумажек. И за этот выбор я не могу простить себя до сих пор». Произнеся эти слова, майор решительно поднялся из-за столика и направился к допотопному копировальному аппарату, стоявшему в пыльном углу заведения. Он быстро отснял нужные бумаги под аккомпанемент скрежета техники и аккуратно сложил их в плотный желтый конверт.

Михаил неотрывно смотрел на сгорбленную спину этого сломленного человека и размышлял о той непомерной цене, которую каждый из нас платит за свое малодушие. «Я ваш должник на всю оставшуюся жизнь», — искренне поблагодарил он, принимая из рук спасительный пакет документов. «Оставь свои благодарности при себе», — сухо ответил старик, застегивая молнию на своей потертой куртке. «Ты лучше доведи это проклятое дело до победного конца.

Сделай это ради своих пацанов. Ради моего покойного Темы. И ради всех тех, кого эта бездушная система лишила права на справедливость». Заветный пакет с ксерокопиями казался Михаилу невероятно тяжелым, словно там лежали не тонкие листы бумаги, а слитки свинца. Рано утром следующего дня он уже сидел в комфортабельном кресле в кабинете адвоката Соловенко.

Профессиональный юрист водрузил на нос свои фирменные очки и принялся молча изучать предоставленные ему бумаги. С каждой прочитанной страницей его глаза округлялись все сильнее и сильнее. «А ведь эта зацепка действительно может сработать в суде!» — с воодушевлением резюмировал он, откладывая бумаги в сторону. «Если нам удастся грамотно доказать факт системного сбоя в работе штаба, а не просто свалить все на личную халатность вашего офицера, суд будет обязан отправить дело на доследование».

«А что будет потом?» — с нетерпением поинтересовался Михаил, затаив дыхание. «А потом специальная комиссия будет обязана изменить статус всем погибшим ребятам. Их семьям выплатят максимальные страховые суммы и назначат все причитающиеся по закону пожизненные льготы». Услышав этот прогноз, бывший связист с шумом выдохнул скопившийся в легких воздух, физически ощущая, как спадает многолетнее внутреннее напряжение.

«А как же быть с моим бывшим командиром?» — задал он самый болезненный вопрос. «Какая судьба уготована Кравченко?» Адвокат лишь сокрушенно покачал головой и принялся аккуратно складывать бесценные копии в новую пластиковую папку. «Для этого человека данное судебное разбирательство не принесет абсолютно ничего хорошего», — безжалостно констатировал юрист.

«С точки зрения уголовного кодекса он является банальным дезертиром. Он осознанно сфабриковал доказательства собственной гибели и незаконно скрывался от правосудия целых шесть лет. Как только эта информация всплывет, его немедленно объявят в федеральный розыск, поймают и посадят за решетку. Это будет совершенно самостоятельное уголовное производство».

Михаил понимающе кивнул головой, расплатился за консультацию и покинул уютный офис. На городских улицах бушевала непогода, а под ботинками противно скрипела грязная снежная каша. Он бездумно брел по тротуарам, не замечая ни встречных прохожих, ни сигналящих машин. В его раскалывающейся голове билась лишь одна неразрешимая дилемма: спасая одних невинных людей, он собственными руками уничтожает жизнь другого человека.

Ведь как только маховик правосудия будет запущен, всплывет и вся правда о чудесном «воскрешении» Кравченко. Его непременно выследят в той самой землянке, закуют в наручники и отправят гнить в тюремную камеру. А каково будет его ничего не подозревающим жене и дочери, когда они узнают шокирующую правду?